Я, Зоя Андреевна, проработала в этом доме двенадцать лет. Особняк на Французском бульваре, три этажа, сад с абрикосами. Хозяин — Олег Викторович Соколов, владелец сети автозаправок «Сокол». Человек точный, как швейцарские часы. Если сказал, что вернется в четверг, — значит, в четверг. Поэтому в тот вторник, когда я услышала, как поворачивается ключ во входной двери, у меня упала ложка в суп.
Я как раз помешивала борщ на плите, ждала, пока закипит. За окнами — конец ноября, дождь со снегом, ветер с моря. Дом гудел, как пустой улей. Оксана, уборщица, уже час возилась в комнате для персонала, хотя по графику должна была мыть гостевой этаж. Я мысленно на нее ворчала, но не лезла. Девочка тихая, вежливая, всегда отказывалась от ужина — говорила, что торопится. Я думала, у нее кто-то дома. Оказалось — не кто-то, а что-то.
Хлопнула дверь. Я вышла в коридор, вытирая руки о фартук. Олег Викторович стоял в прихожей, стряхивая капли с плаща. Позади него — никакого водителя, он сам за рулем. Я растерялась:
— Олег Викторович, вы же в Киеве…
— Переговоры перенесли. Где Оксана?
Он спросил это резко, почти зло, будто именно за ней и приехал. Лицо у него было каменное, челюсть ходила ходуном — так бывает у людей, которые всю дорогу репетировали разговор на повышенных тонах. Я махнула в сторону служебного крыла:
— Должна быть на втором этаже. Но я слышала, как она заходила в ком…
Он не дослушал. Пошел по коридору, не снимая обуви. Я — за ним. Не из любопытства, а по привычке: я за все отвечаю. Дверь в маленькую комнату, где хранились швабры и стиральные порошки, была приоткрыта. Я увидела первой.
Оксана сидела на старом стуле у окна. В одной руке — бутылочка с водой, в другой — комочек. Живой комочек. Я прищурилась и поняла, что это младенец, которого она прижимала к груди. На Оксане была наша униформа, но футболка задрана. Ребенок сосал молоко. Я замерла в трех шагах от двери.
Олег Викторович остановился на пороге. Я не видела его лица, только напряженные плечи. Оксана подняла голову, увидела нас, и вся кровь отлила от ее щек. Она попыталась вскочить, но ребенок захныкал, и она села обратно. В комнате повисла пауза, только дождь бил в окно.
— Три недели, — сказала Оксана, хотя ее никто не спрашивал. Голос был тонкий, как натянутая нить.
Олег Викторович не отвечал. Он стоял в дверях, не заходя внутрь, будто боялся спугнуть. Я видела, как у него дернулся кадык. Он полез в карман плаща за телефоном — тем самым, из-за которого гнал сюда всю дорогу, — и вдруг остановился, так и не вытащив его. Постоял еще секунду. Потом спросил:
— Ты приносишь ее сюда каждый день?
— Да.
— С самого рождения?
— Да.
— И никто не знал?
— Никто.
Оксана смотрела на него, а он — на ребенка. Я думала: сейчас будет гром. Увольнение, крик, звонок охране. Мысленно уже прикидывала, как помочь Оксане собрать вещи. Но он вдруг качнулся вперед, будто хотел присесть, но передумал, и повернулся ко мне:
— Зоя Андреевна, сварите кашу. Рисовую, без соли.
Я оторопела:
— Что?
— Вы слышали. И принесите сюда. Ребенку нужно поесть.
— Но у нее же…
— Это потом. Сначала поест.
Он вышел, а я осталась стоять, как дура. Потом пошла на кухню. Через десять минут вернулась с тарелкой жидкой рисовой каши. Оксана уже привела себя в порядок, ребенок лежал на диванчике, завернутый в полотенце. Олег Викторович сидел рядом на корточках и держал его за палец. Я застыла в дверях.
— Спасибо, — сказала Оксана, приняв тарелку. Она не знала, куда деть глаза.
Олег Викторович поднялся, отряхнул брюки:
— Завтра к тебе приедет няня. Ее зовут Вера Павловна. С восьми утра до шести вечера.
Оксана открыла рот:
— Я не могу платить…
— Я оплачу. Из средств дома.
— Но…
— Это не обсуждается. С сегодняшнего дня ты работаешь по новому графику. С восьми до шести. Ребенок будет здесь, в этой комнате, но ты не должна отвлекаться.
Он уже шел к выходу. В дверях обернулся:
— И еще. Больше никогда не прячь ее в кладовке. Поняла?
Оксана кивнула, глотая слезы.
Я стояла и не верила своим ушам.
Это было только начало.
Через неделю Олег Викторович вызвал Оксану в кабинет и объявил о повышении. Она вышла оттуда бледная, но с прямой спиной. Я видела у нее в руках папку. Управляющая домом — так теперь значилось в бумагах. Зарплата в три раза выше, чем у меня.
Не скажу, что все приняли это спокойно. Садовник Толик ворчал на кухне, что «уборщица за три месяца в начальники прыгнула — видать, не одним трудом взяла». Горничная Марина перестала с Оксаной здороваться и жаловалась мне, что теперь «эта» будет распоряжаться и графиком отпусков. Я цыкнула на них обеих и сказала, что кто много болтает — тот мало работает, но осадок остался, и Оксана это чувствовала. Она стала есть одна, в своей комнате, хотя раньше иногда заходила ко мне на кухню поболтать.
Сама Оксана тоже не спешила радоваться. В первый вечер после назначения она пришла ко мне и спросила прямо:
— Зоя Андреевна, а если завтра он передумает? Меня же на смех поднимут — уборщица, которая возомнила о себе.
— А ты не думай об этом, — сказала я. — Работай, и все.
— Легко сказать. Я каждое утро жду, что за мной приедут и скажут: ошибка вышла, освободите кабинет.
Но ошибки не выходило. Я видела, как Оксана в первый же день позвонила Вере Павловне и попросила остаться на два часа дольше, потому что у Лизы (так звали девочку) начались колики. Вера Павловна ответила, что останется бесплатно — ей нравится малышка. Олег Викторович, услышав это, ничего не сказал, только усмехнулся в свой стакан с водой.
Я все время крутилась рядом, потому что теперь Оксана распоряжалась закупками и графиком. Она часто забегала в кухню, сверяла меню, ругалась с поставщиком рыбы. Я видела, как она выросла за три месяца. Перестала шарахаться от каждого стука двери. Стала указывать водителю, как парковаться. Марина, кстати, со временем оттаяла — увидела, что Оксана и посуду за собой моет, и лишний раз не подсиживает, — и снова стала заходить на кухню вместе с ней. Но каждый вечер ровно в шесть Оксана снимала пиджак, шла в ту самую комнату, брала Лизу на руки и садилась у окна. Я приносила ей чай. Мы молчали. Иногда она говорила:
— Знаете, Зоя Андреевна, я все жду, что он передумает.
— Кто? Олег Викторович?
— Да. Мне кажется, это сон.
Я хмыкала:
— Сон, из которого не просыпаются уже полгода.
Потом был конверт. Однажды днем Олег Викторович вызвал меня к себе и попросил отнести Оксане конверт наверх, в ее кабинет. Я отнесла. Она сидела за столом, перед ней — куча счетов. Увидела меня, вскинула брови:
— Что это?
— Олег Викторович просил передать.
Оксана открыла конверт. Внутри были два листа. Она прочитала, и у нее задрожали губы. Я не выдержала:
— Что там?
Она повернула лист ко мне. Я надела очки. Сверху напечатано: «Договор купли-продажи квартиры». А ниже — адрес: Екатерининская, 34, квартира 12. Оксана смотрела на меня, а я — на нее. Потом она сказала:
— Он купил нам жилье. Мне и Лизе.
— И что теперь?
— Не знаю. Я не могу это принять.
Я села на стул напротив:
— А ты что, гордая? Девочке нужна своя комната. Бери.
Оксана покачала головой:
— Это слишком. Люди уже шепчутся, что я его окрутила. А если я еще и квартиру возьму — совсем скажут, что я все это подстроила специально.
— Пусть говорят, — отрезала я. — Языком чесать всякий горазд, а ты с ребенком одна не первый год маешься. Бери и забудь.
Она сложила бумаги обратно в конверт. Встала. Подошла к окну и долго смотрела на сад, где осень уже срывала последние листья. Потом повернулась ко мне:
— Зоя Андреевна, вы не могли бы принести мне ручку?
Я сходила на кухню за шариковой ручкой. Она взяла ее, разложила договор на столе. Я думала, она подпишет. Но она не стала. Вместо этого открыла ящик стола, достала свой старый пропуск уборщицы — пластиковую карточку с истрепанным краем. Приложила к договору. Затем взяла мою ручку и в графе «Итого к оплате» написала: «Ноль гривен. Оплачено сердцем». Я хихикнула:
— Кто так пишет в договоре?
Она улыбнулась впервые за день:
— Я так хочу. Пусть видит.
И подписала. Олег Викторович, когда увидел эту надпись, долго смеялся. Я слышала из коридора. А потом вышел из кабинета, подошел ко мне и сказал:
— Зоя Андреевна, вы самая бесполезная повариха в мире, но лучшая свидетельница.
Я не поняла, о чем он. Поняла позже.
Сейчас я смотрю на все это из окна кухни. Оксана больше не работает в доме. Она стала его женой. Свадьбу сыграли тихо, в ЗАГСе на Гагарина, только я и Вера Павловна со стороны Оксаны. Олег Викторович пришел в обычном сером костюме, без галстука. Лиза держала маму за руку и громко спросила: «А папа теперь будет жить с нами?» Олег Викторович присел перед ней на корточки и ответил: «Уже живу». Я стояла в стороне, как положено свидетелю.
Теперь они живут в той квартире на Екатерининской. Но каждый выходной приезжают сюда, в дом. Оксана готовит сама, а я сижу за столом, как гостья. Лиза бегает по саду. Олег Викторович возится с мангалом. А я все вспоминаю тот вторник, когда услышала ключ в замке.
Прошло полтора года. Я до сих пор работаю в доме. Однажды Оксана приехала одна, без Лизы, и попросила меня подняться в ту самую комнату — где когда-то хранились швабры. Там теперь сделали детскую на случай их приездов. Оксана стояла у окна и сказала:
— Знаете, Зоя Андреевна, в тот день, когда Олег застал меня, он не случайно вернулся. Ему позвонили из банка. Кто-то снял с его счета сто двадцать тысяч гривен в банкомате на Молдаванке. Он поехал разбираться, но по дороге передумал — решил заехать домой, переодеться. А тут я, с Лизой на руках.
Я повернулась к ней:
— И что? Он нашел того, кто снял?
— Да. Это была его бывшая жена. Она забыла, что у нее осталась старая карта. Он не стал подавать заявление, просто заблокировал счет. Он потом сам мне рассказывал: стоял в дверях той комнаты и думал, что сейчас наорет на меня, выместит все разом. А потом увидел, как Лиза держится за мой палец, и вся злость куда-то делась. Сказал — не на кого стало кричать.
Оксана достала из сумочки тот самый пластиковый пропуск уборщицы, который она не выбросила. На нем уже выцвела фотография. Она положила его на подоконник и закрыла окно.
— Пусть лежит. На память.
И вышла. А я осталась стоять в дверях детской, глядя на этот кусок пластика на подоконнике, за которым темнел мокрый ноябрьский сад.
