Тамара стояла босиком на холодном кафеле прихожей и смотрела на дверь, которую только что захлопнул её муж. Вернее, теперь уже бывший. В ушах до сих пор звенел его визгливый крик: «Я продал квартиру! Я вложился в ремонт твоей халупы! Ты мне по гроб жизни обязана!»
Вложился. Ага. В ремонт.
Она перевела взгляд на стену в коридоре — обои в мелкий цветочек, которые она сама выбирала в «Эпицентре» по акции три года назад. Клеила тоже сама, потому что Виктор «устал после смены». Потолок в зале с жёлтым пятном от протечки — его она так и не докрасила, руки не дошли. А он, значит, вложился.
Тамара прошла на кухню, машинально поправила скатерть, одёрнула занавеску. За окном — частный сектор Броваров, тихая улочка, у соседей напротив лает старый спаниель Боня. Восемь вечера, конец апреля, пахнет мокрой землёй и черёмухой. На плите — недоеденный ужин. Виктор даже котлету не доел, когда завёлся.
А завёлся он с пол-оборота. Пришёл со смены, бросил рюкзак прямо в коридоре, на белый кафель полетели комья засохшей глины.
— Витя, обувь сними, я ж только вымыла, — сказала Тамара, наливая ему борщ.
— Ничего, ещё раз помоешь, не развалишься, — буркнул он, даже не глянув в её сторону.
И понеслось.
Она вспомнила их первую встречу и горько усмехнулась. Пять лет назад Виктор казался ей подарком судьбы. После двадцати лет одиночества — дочка Яна выросла, уехала в Киев учиться на фармацевта, в доме стало пусто и тихо. Подруги крутили пальцем у виска: «Том, тебе сорок шесть, ты в соку, оглянись вокруг!» А она отмахивалась. Не до того.
Работала бухгалтером в частной стоматологической клинике «Дентал-Люкс», с девяти до шести, потом дом, огород, консервация. Жизнь шла по накатанной.
Виктор появился на дне рождения у общей знакомой. Брат той самой знакомой работал с ним в одной бригаде на скорой — Виктор был водителем. Высокий, плечистый, с усталыми глазами и мягкой улыбкой. Разведён, совершеннолетний сын живёт отдельно где-то в Чернигове. Выпили по бокалу шампанского, разговорились. Он проводил её до дома через три квартала, а на следующий день пришёл с букетом хризантем.
— Слушай, Том, ну сколько можно одной? — зудела на работе медсестра Людмила, разливая по кружкам растворимый кофе. — Мужик непьющий, работящий, не бьёт вроде. Чего тебе ещё надо?
— Люд, первые тоже не бьют до поры до времени, — отвечала Тамара, вспоминая своего первого мужа.
Первый был из тех, кто «тихий и спокойный», пока не выпьет. А напившись, забывал, где его руки. Тамара ушла от него, когда Яне было три. Подала на развод, оставила себе девичью фамилию, переписала дом матери на себя и больше никогда не оглядывалась. Мама умерла через три года после развода — сердце остановилось во сне. Дом остался Тамаре.
Виктор знал эту историю. Слушал внимательно, кивал. «Я не такой, — говорил. — Ты только дай шанс».
Она дала. Через год расписались в местном ЗАГСе, без белого платья и ресторана, просто посидели вдвоём в кафе. Он переехал в её дом, потому что его собственная квартира-студия в старом районе Киева была, по его словам, «убитая хрущёвка, которую стыдно показать».
— Продам я её, Том, — сказал он однажды. — И вложусь в твой дом. Крышу перекроем, окна поменяем. Сделаем по-человечески.
— Делай что хочешь, это твоё, — ответила она.
Он продал. Сумму назвал — двести семьдесят тысяч гривен. Для окраинной киевской студии в тридцать квадратов вполне реально. И тишина. Месяц, два, три. Крыша как текла в углу зала, так и текла. Окна остались старые, деревянные, с облупившейся краской.
— Витя, а деньги? — осторожно спросила Тамара.
— В обороте, — буркнул он. — Я вложил. Человек один обещал стройматериалы по дешёвке, жду звонка.
Она не стала допытываться. Не хотела быть той женой, что считает каждую копейку мужа. Да и некогда было — Яна поступила в интернатуру в Киеве, сняла дорогую квартиру, и Тамара потихоньку помогала ей деньгами. Арендаторов в материнский дом она пустила через год после свадьбы — хорошая семья, муж с женой, двое маленьких детей. Платили аккуратно, двенадцать тысяч гривен в месяц. Эти деньги целиком уходили Яне.
Вот тут-то и появился сын Виктора.
Денис. Двадцать четыре года, рост под метр девяносто, татуировка дракона на шее и абсолютная уверенность, что мир ему чем-то обязан. Приехал «на пару дней перекантоваться», пока с отцом на рыбалку сходят. Пара дней превратилась в неделю, неделя — в месяц.
Тамара возвращалась с работы и заставала картину: Денис лежит на её диване в одних трусах, перед ним — горы грязной посуды и крошки от чипсов по всей обивке, на журнальном столике — ноутбук, в который он тупо пялится, играя в «танчики».
— Денис, убери за собой, — попросила она на пятый день.
— Ага, щас, — ответил он, не поворачивая головы.
Через три недели Тамара обнаружила, что из её кошелька исчезли четыреста гривен. На следующий день — ещё триста. Виктор на её претензии отмахнулся.
— Мальчику надо. Он работу ищет.
— Витя, он её в холодильнике ищет! Твой сын сожрал продуктов на две тысячи за неделю!
— Ты что, жалеешь еды для родного сына?! — Виктор впервые повысил голос.
Она сдержалась тогда. Проглотила. А зря.
Месяц спустя Тамара зашла в спальню и обомлела — Денис рылся в её шкатулке с украшениями.
— Ты что делаешь?! — закричала она.
— Да расслабься, тёть Том, мне просто цепочку на день рождения друга надо, у тебя их три штуки, одну не жалко.
Она выхватила шкатулку из его рук. Пальцы дрожали.
Вечером состоялся первый серьёзный разговор. Вернее, попытка.
— Витя, твой сын украл у меня цепочку.
— Он не украл, он хотел одолжить! Что ты начинаешь на пустом месте!
— Он без спроса лазит по моим вещам! И ворует деньги из кошелька!
— Это семейные деньги! Твой дом — это и мой дом! Я в него вложился!
— Куда, Витя?! — Тамара впервые позволила себе спросить прямо. — Куда ты вложился? Где ремонт? Где новые окна? Где перекрытая крыша? Я вижу только твоего сына, который объедает нас и тащит всё, что плохо лежит!
Виктор побагровел. Таким она его ещё не видела. Он шарахнул кулаком по кухонному столу так, что чашка с недопитым чаем подпрыгнула и упала на пол, разбившись вдребезги. Любимая чашка Тамары — белая с синими васильками, последний мамин подарок.
— Закрой свой рот! — рявкнул он. — Ты баба, ты должна молчать и слушать мужика! Мой сын будет жить здесь столько, сколько я скажу! Или мы переедем в дом твоей покойной матери! У тебя их два, а у меня ни одного! Хватит наживаться!
— Дом матери сдан квартирантам, ты это знаешь.
— Выгонишь их! Завтра же! Денису нужно жильё, у него там девушка появилась, они, может, поженятся скоро! А ты тут свои хоромы бережёшь!
Тамара стояла, прижимая к груди осколок чашки, и чувствовала, как внутри разливается ледяное спокойствие. Она узнала этот взгляд. Налившиеся кровью глаза, сжатый кулак, нависающая туша. Первый муж смотрел на неё так же — ровно за секунду до того, как впервые впечатал её головой в стену.
— Хорошо, — сказала она ровным голосом. — Завтра схожу к квартирантам. А сейчас мне нужно в аптеку — висок разболелся.
Она накинула плащ и вышла на улицу. Аптека была в другой стороне. Тамара быстрым шагом пошла к дому матери, до которого было минут десять через частный сектор. Во дворе горел свет, из открытых окон тянуло свежей выпечкой.
— Тома, проходи, мы как раз пирожки с вишней достали! — засуетилась квартирантка Наталья, молодая женщина с усталым, но добрым лицом.
Тамара прошла на кухню, села на табурет и сбивчиво рассказала всё: про угрозы, про сына-нахлебника, про требование выселить их.
— Тамарочка, да он уже был здесь, — тихо сказала Наталья.
— Что?!
— Сегодня днём. Заявился без звонка, обошёл весь дом, сарай проверил, даже в погреб зачем-то сунулся. Сказал, что его сын с невестой сюда переедут через две недели, и чтобы мы «сворачивали лавочку». Я пыталась дозвониться до вас, но вы трубку не берёте.
Тамара вспомнила — телефон остался в сумке, а сумка в прихожей под грудой грязных кроссовок Дениса.
— Наташа, послушай меня внимательно. Этот дом мой. Записан на меня. Виктор здесь вообще никто. У вас договор найма до ноября. Вы никуда не съезжаете. Если он или его сын появятся здесь — вызывай полицию. Любую, хоть патрульную, хоть участкового. Я разрулю со своей стороны.
— Тома, а может, тебе помощь нужна? У меня муж дома, и брат в гостях из Житомира, здоровый мужик. Хочешь, проводим?
— Нет, я сама. Просто хочу, чтобы ты знала.
Она вернулась домой через час. Виктор сидел в зале перед телевизором, на экране мелькали кадры футбольного матча.
— Где таблетки? — спросил он, не оборачиваясь.
— Я не была в аптеке. Я была у матери в доме.
Виктор медленно повернулся. Его лицо расплылось в самодовольной улыбке.
— Ну, наконец-то. Выгоняешь их? Правильно. Завтра Денис туда перевезёт вещи. А ты пока поставь чайник, жрать хочется.
— Ты не понял, — Тамара оперлась ладонью о дверной косяк. — Я была там не для того, чтобы выгнать квартирантов. Я была там, чтобы убедиться, что твоя нога больше никогда не переступит порог этого дома. И твоего сына — тоже.
— Чего?!
— Собирай вещи, Витя. Ты и Денис. Сегодня. Прямо сейчас.
— Ты сдурела?! Это мой дом! Ты жена мне!
— Я тебе уже никто, — Тамара достала из кармана плаща мобильник и демонстративно набрала «102». — Либо вы уходите добровольно, либо через пятнадцать минут здесь будет наряд. Ты угрожал мне физической расправой, твой сын воровал деньги, ты пытался незаконно выселить моих жильцов. Хватит на протокол.
Виктор медленно поднялся с дивана. Он был выше её на голову и тяжелее килограммов на тридцать. Сделал шаг вперёд, его кулаки сжались.
— Положи телефон, — прохрипел он. — По-хорошему прошу.
— Ещё шаг — и я нажимаю «вызов».
Он остановился. Что-то в её голосе не оставляло места для блефа. Виктор понял это первым — и сорвался в истерику.
— Денис! Вставай, собирайся! Эта тварь нас выгоняет!
Денис вывалился из спальни в мятой футболке.
— Ты чё, серьёзно? Батя, ты чё, не можешь свою бабу утихомирить?! Это её хата вообще-то, чего ты перед ней стелешься!
— Заткнись, идиот! — рявкнул Виктор. — Собирай шмотки, живо!
Следующие полчаса прошли в дурдоме. Виктор метался по дому, хватая вещи и швыряя их в дорожную сумку. Денис визгливо матерился в коридоре, путаясь в рукавах куртки. Тамара стояла у входной двери, скрестив руки на груди, и молча ждала. Телефон она держала наготове.
— Том, ну давай поговорим, — Виктор на пороге сменил тон, его голос стал заискивающим. — Я погорячился. Денис сейчас уедет к матери в Чернигов. А мы с тобой… мы же нормально жили. Что на тебя нашло?
— На меня нашло понимание, Витя. Ты ударил кулаком по столу. Сегодня по столу — завтра по моему лицу. Я это проходила. Со вторым кругом не справлюсь.
— Да я никогда!..
— Прощай.
Она закрыла дверь. Заперла оба замка — верхний и нижний.
Через час Виктор вернулся. Она ждала этого — у него оставался ключ только от верхнего замка. Он дёргал ручку, стучал, потом начал колотить кулаками в дверь так, что с косяка посыпалась побелка. Соседи слева включили свет в окне, справа залаял Боня.
— Открой, дура! — орал он. — Я здесь прописан! Это и мой дом! Я заявление напишу!
Тамара сидела в кухне без света, пила холодный чай, глядя на осколки маминой чашки в мусорном ведре, и не двигалась. Через двадцать минут сосед справа, Степан Петрович, вышел на крыльцо в домашних тапках и спокойно сказал:
— Вить, хорош буянить. У меня двое внуков спят. Если через минуту не уберёшься — вызываю патруль, и поедешь в обезьянник до утра.
Виктор плюнул на порог и ушёл.
Наутро Тамара вызвала мастера и поменяла замки. В обед подала заявление на развод. А через две недели, уже после того как Виктор съехал окончательно (ночевал, как выяснилось, у какого-то собутыльника в гаражах), она получила повестку в суд.
Виктор подавал на раздел имущества. Требовал половину дома и компенсацию в размере трёхсот тысяч гривен за «вложенные в ремонт средства». Идиот.
На первом же заседании его адвокат — пожилой мужичок в мятом пиджаке, которого явно наняли за три копейки, — сунулся было с доводами. Судья, женщина лет пятидесяти с усталым взглядом, попросила документы. Чеки, квитанции, договоры подряда на ремонтные работы.
Виктор заёрзал на стуле. Ничего у него не было. Ни единой бумажки.
Зато у Тамары был документ, который она получила совершенно неожиданно для себя. За три дня до заседания ей позвонила женщина, представившаяся Аллой — первой женой Виктора и матерью Дениса.
— Тамара, вы меня не знаете, но я должна вам кое-что сказать, — голос в трубке был уставшим и с хрипотцой. — Виктор — сволочь. Он продал свою квартиру не ради вашего ремонта. Он закрыл долг по алиментам за восемнадцать лет. Он мне должен был почти триста тысяч гривен, я на него в исполком и в полицию заявления пачками носила. Если бы не продал хату — сел бы. А теперь он хочет повесить этот долг на вас и ваш дом. Я вышлю вам копии исполнительных листов, они настоящие.
В суде эта папка легла на стол судьи. Виктор побледнел так, что стали видны капилляры на носу.
— То есть вы утверждаете, что вложили деньги в дом супруги, а на деле погасили задолженность перед первой женой? — уточнила судья, поправляя очки.
— Это не имеет отношения!.. — начал Виктор.
— Имеет, и самое прямое, — отрезала судья. — В иске отказать. Следующее дело.
В коридоре Виктор попытался догнать Тамару.
— Это ты! Ты специально! Ты с Алкой сговорилась! Вы меня без штанов оставили! У меня ничего нет! Ты понимаешь, что из-за тебя я бомж?!
— У тебя есть сын, — тихо сказала Тамара. — Здоровый, взрослый сын. Пусть берёт тебя на содержание. А моя дочь в твоих подачках не нуждается никогда.
Он что-то кричал ей вслед, но она уже вышла на улицу и села в такси.
Развод оформили быстро. Тамара сменила фамилию обратно на материнскую. Замки на обоих домах были новые, номера телефонов — тоже. Квартиранты вздохнули спокойно и даже сделали за свой счёт косметический ремонт в прихожей в подарок.
Яна, узнав всю историю, заплакала в трубку.
— Мам, почему ты мне сразу не сказала? Я бы приехала, я бы этого козла…
— Вот поэтому и не сказала, — усмехнулась Тамара. — Ты у меня горячая. Сама справилась.
— Я к тебе на выходные. И Сашу с собой возьму. Ты его так и не видела толком. Он пирожки с вишней обожает, между прочим.
— Приезжайте. Испеку. У меня как раз плита духовку новую выдает, хорошую, электрическую.
Она положила трубку и выглянула в окно. По улице, виляя хвостом, бежал Боня — соседский спаниель сорвался с поводка и радостно нёсся домой. За ним ковылял Степан Петрович, размахивая поводком и смешно ругаясь.
Тамара улыбнулась. На подоконнике грелась в лучах закатного солнца новая чашка — белая, с синими васильками. Почти как мамина. Купила в сувенирной лавке у вокзала, пока ждала автобус в суд.
Чай в ней почему-то казался слаще.
