Ночью в гаражном кооперативе пахло мокрой соляркой и прелой листвой. Максим стоял между рядами железных ворот, у самого дальнего бокса, и слушал, как за фанерной перегородкой возится кот. Трёхцветный, тощий, с рваным ухом — он третий вечер жался к воротам, пока Максим возился с карбюратором старого «Пассата». Теперь кот сидел на верстаке, слизывал с лапы машинное масло и никуда не уходил.
Максим посмотрел на телефон. Двенадцать пропущенных. Все от Валентины Ярославовны, его тёщи. Семьдесят четыре года, волосы убраны в седой пучок, на кухне у неё висит вышитый рушник «Хай щастить». Двенадцать лет она решала, как ему жить.
Кот спрыгнул с верстака, прошёл по бетонному полу бесшумно, ткнулся лбом в руку. Максим достал из ящика банку шпрот — была припасена на случай голодного вечера. Открыл. Кот съел всё, даже не подняв головы.
Телефон засветился тринадцатым вызовом. Максим нажал «отклонить», снял с гвоздя у двери связку — ключ от гаража, ключ от квартиры на проспекте Свободы, ключ от тёщиной двери. Положил связку на верстак, рядом с пустой банкой.
Потом взял кота на руки и вышел в октябрьский туман.
—
Первые годы он сам верил, что так и надо. Валентина Ярославовна появлялась в их с Наталкой квартире всегда неожиданно. Привозила борщ в трёхлитровой банке, перемывала посуду, переставляла мебель. Наталка тогда работала медсестрой в горбольнице на Мыколайчука, сутками пропадала на сменах. Максим был благодарен, что тёща помогает.
А потом началось другое.
— Наталка казала, ви збиралися в Карпати на вихідні, — говорила Валентина Ярославовна, не глядя на него, а разбирая бельё на полке. — Дорого. І кому воно треба?
И они не ехали.
— Максиме, а чого це ви в старій куртці? — кивала она на его любимую джинсовку. — Наталка казала, ви отримали премію.
Он получил премию двенадцать тысяч домовими. Через неделю она сняла с его карточки восемь с половиной на «новий холодильник» — старый работал исправно, но был белого цвета, а новый — цвета нержавейки.
Так всё и шло. Незаметно, как ржавчина в бензобаке. Сначала он слышал «Наталка казала» раз в месяц. Потом — раз в неделю. Потом уже сам повторял это себе вместо неё: Наталка казала, не варто. Наталка казала, неможна.
Саму Наталку он видел всё реже. Она перешла на ночные смены, брала подработки в платной клинике. Иногда ему казалось, что они живут в разных городах — утром он уходил в гараж, вечером возвращался в пустую квартиру. На кухне стояла нетронутая банка борща. На зеркале — записка: «Я у мами».
Так прошло лет пять.
Потом была история с Игорем. Его одноклассником, с которым они когда-то гоняли на велосипедах по Левандовке. Игорь постарел, отрастил бороду, держал мастерскую на Привокзальной. Однажды они случайно встретились на автовокзале. Проговорили час, Игорь звал в партнёры — у него как раз освобождался бокс под покрасочную камеру.
Максим ехал домой счастливый. Рассказал Наталке.
Наталка молчала долго. Потом ответила:
— Мама каже, тим людям не можна вірити. Він же пив колись.
Игорь действительно пил. Лет двадцать назад. С тех пор не брал в рот.
— І з боргами він, — добавила Наталка, не поднимая головы от телефона. — Мама дізнавалась.
Максим тогда впервые спросил:
— А мама твоя чому вирішує, з ким мені працювати?
Наталка подняла глаза. В них было не раздражение, а усталость.
— Вона хоче як краще.
Всё всегда было «як краще». И когда она запретила ему ездить на мотоцикле — продал «Яву» за безценок. И когда она настояла, чтобы он взял кредит на новую машину — «Ланос» с пробегом, лишь бы не ездить на автобусе. И когда она выписала из квартиры его сестру, которая приехала на месяц с двумя детьми из Хмельницкого.
Сестра тогда позвонила с вокзала:
— Максим, а чего твоя Ярославна меня отчитала, что я дармоедка?
Он не знал, что ответить. Сестру он не защитил. Сестра больше не приезжала.
Кот не издавал ни звука. Сидел на руках, вцепившись когтями в рукав куртки. Максим шагал по пустой улице Городоцкой, мимо закрытых пабов и светящейся вывески «Хліб. Цілодобово». Издалека, со стороны церкви святой Ольги, долетел удар колокола. Час ночи.
Он остановился у витрины пекарни. За стеклом женщина в белом колпаке протирала прилавок. Максим толкнул дверь. Тёплый воздух пах ванилью и дрожжами. Он купил два круассана с абрикосовым джемом, разломил один, дал половину коту. Кот понюхал, потом съел — осторожно, будто боялся, что еду заберут.
Женщина за прилавком улыбнулась:
— То ваш?
— Уже так, — сказал Максим.
Он шёл к вокзалу. Там, он помнил, в сквере за фонтаном стоит бетонная скамейка. Когда-то в юности он на ней целовался с девушкой, имя которой уже забыл. Скамейка наверняка осталась.
Ночной Львов был тихий, только трамвай №3 прогрохотал вдалеке, сверкая дугой на повороте. Под деревьями стояли тёмные фигуры — то ли туман сгущался, то ли бездомные грелись у вентиляционных решёток. Максим прижал кота крепче. Сердце кота стучало быстро-быстро, как швейная машинка.
Телефон снова завибрировал. На этот раз сообщение:
«Наталка не спить. Де ви?»
Максим выключил звук.
Он вспомнил вчерашний разговор. Валентина Ярославовна приехала утром, пока Наталка ещё спала после ночной смены. Максим сидел на кухне, читал газету «Експрес». Тёща поставила на стол банку с квашеной капустой и сказала:
— Гараж будете продавать.
Он опустил газету.
— Це чому?
— Бо Наталці треба на зуби. Дорогі імпланти. Сто сорок тисяч гривень.
— А я тут до чого?
— А ви думали? Гараж ваш, але сімейні гроші — то спільні.
Гараж был оформлен на него. Куплен тринадцать лет назад, до женитьбы. Он перебрал его своими руками: провёл электричество, сделал яму, поставил верстак. Там пахло бензином и железом, и этот запах был ему роднее, чем аромат Наталкиных духов.
— Не буду продавати, — сказал он.
Впервые за долгие годы.
Валентина Ярославовна поджала губы. Взяла сумку, обернулась у порога:
— Побачимо.
Вечером пришла Наталка.
— Максим, мама сказала, що ти її вигнав.
— Я не виганяв. Я сказав, що не продам гараж.
— А вона каже, ти кричав.
Он не кричал. Но спорить не было сил.
— Наталко, послухай мене…
— Максим, не починай. Вона стара людина. Вона хвилюється за мене.
Он замолчал. Наталка достала телефон, села в кресло, включила телевизор. На экране скакали кадры какого-то сериала. Звук был выкручен на максимум.
Максим вышел в подъезд. Спустился во двор. Долго стоял у старой груши под окнами, смотрел, как догорает свет на седьмом этаже. Потом пошёл в гараж.
Кот ждал его у ворот. Сидел на мокром асфальте, не шевелился. Максим открыл бокс, зашёл внутрь, оставил дверь приоткрытой. Кот вошёл за ним через минуту. Сел на пороге. Потом запрыгнул на верстак. Так и остался.
А сегодня он вынес из мастерской последнюю вещь — старую навигационную карту дорог Украины на стене. Свернул её в трубку, сунул в рюкзак. Потом снял с гвоздя ключи. Положил на верстак. Закрыл ворота. Не запер.
Вот и всё.
—
Дождь начался в третьем часу. Мелкий, по-осеннему нудный. Максим сидел на скамейке в сквере у вокзала, кот спал у него на коленях, спрятав морду под лапу. Рюкзак промок насквозь. В кармане лежал загранпаспорт — он всегда возил его с собой, потому что в гараже делал машины на выезд за границу. Ещё лежали права, банковская карточка и две тысячи триста гривень.
Он прикинул маршрут. Вокзал открывается в четыре. До Киева поедет первым поездом. Там — к Игорю. Игорь живёт на Троещине, гаражей у него хватает.
Кот завозился во сне, выпустил когти, Максим погладил его, и кот затих.
Так он и не понял, кот ли тогда выбрал его или он кота. Какая разница. Теперь у них обоих не было дома, и оба знали, что так лучше.
—
Утром Валентина Ярославовна приехала к гаражу первой. Ворота были приоткрыты. Она заглянула внутрь — верстак пустой, яма накрыта, на крюке для спецовки висит только чья-то грязная тряпка. На верстаке — связка ключей. Три знакомых ключа на простом металлическом кольце.
Она взяла их, повертела в пальцах. Потом достала мобильный, набрала Наталку.
— Він втік, — сказала она. — Диви, що зробив з людьми.
В трубке долго молчали.
— Мамо, — наконец сказала Наталка, — а чого ти очікувала?
— Так я ж для тебе…
— Для себе, мамо. Для себе.
Короткий гудок. Валентина Ярославовна стояла посреди гаража, сжимала связку, и на кольце поблёскивала мелкая царапина — след от крепления на ключнице, который Максим вешал двенадцать лет.
Она хотела позвонить ещё раз. Наталка не подняла.
Потом Валентина набрала Максима. «Абонент тимчасово недоступний».
Она стояла ещё долго. Потом положила ключи обратно на верстак, развернулась и ушла, не закрыв ворота.
А через два дня Максим позвонил сам. С киевского вокзала, с чужого номера. Наталка взяла трубку.
— Це я.
— Файно, — сказала она. — А то мама вже в міліцію збиралась.
— Нехай збирається. То її право.
— І що ти будеш робити?
— Житиму.
Она замолчала. Потом спросила тихо:
— А я?
Максим смотрел, как за окном вокзала снуют маршрутки с пригорода, как какая-то женщина тянет за руку сонного ребёнка. Кот спал в переноске у его ног — Игорь одолжил на первое время.
— А ти, Наталко, подумай, кого ти вибираєш.
— Максим, так вона ж мама…
— І що? — он переложил телефон в другую руку. — Я тобі не ворог. Просто я більше не можу.
Он нажал отбой. Выключил телефон, чтобы не ждать, перезвонит ли она. Потом подхватил переноску и пошёл к выходу. На улице его встретил серый киевский утро, пахло костром и мокрой листвой. Где-то звонил трамвай.
Кот проснулся, когда Максим уже садился в автобус. Посмотрел на него сквозь решётку переноски, зевнул. Впервые за всё время он не выглядел испуганным.
—
Через неделю Игорь спросил, что с гаражом.
— Нехай стоїть, — ответил Максим. — Може, продам колись. А ключі… — он усмехнулся. — Знайшов.
Он полез в рюкзак и вытащил связку. Ту самую. С той же царапиной на кольце.
— Ти ж залишив їх? — не понял Игорь.
— Залишив. Але перед цим зробив дублікат. Всі три.
Он положил связку на стол, рядом с банкой пива.
— Нащо?
Максим погладил кота, который развалился на подоконнике, подставив солнцу рваное ухо.
— Щоб знати: якщо колись повернуся, у мене буде чим відкрити двері.
Телефон лежал на столе, выключенный. Но где-то у Наталки в телефоне остались двенадцать лет, которые теперь не имели ни одного ключа.
