Я до сих пор не знаю, как эта женщина оказалась на нашей лестничной клетке. Вообще-то я вышла выносить мусор. Точнее, я вышла в половине двенадцатого ночи тридцатого декабря, потому что у меня закончился майонез, а магазин в соседнем доме торгует до двенадцати, и в тот момент это казалось жизненно важным. Она сидела на ступеньке между нашими дверями, рядом стояли два чемодана, и от неё пахло так, будто она только что вышла из автобуса — не из города, а из какой-то другой жизни. Смесь холодного пластика, старой дороги и ещё чего-то, от чего у меня зашевелились волоски на руках.
— Вы, наверное, к Лесе? — спросила я, потому что других соседей с детьми у нас на площадке нет, а эта женщина явно была родня: у неё были Лесины брови и та же манера придерживать сумку у локтя.
— Ну да, — ответила она. — До неї.
Я сразу поняла, что она с запада. Такие говорят «нема», «телефон» с ударением на первый слог, и у них в каждом слове звук «і» — мягкий, как будто его переворачивают на языке. У меня покойный дядя из Тернополя так же растягивал «і».
— А она не открывает?
— Її нема вдома, — женщина пожала плечами и подняла на меня глаза. — Сказала, що поїхала до свекрів. Я дзвонила. Не відповідає.
Я прикинула расклад: Леся с мужем и двумя детьми действительно уехала ещё утром. Видела, как они грузили в машину пакеты с подарками. Маршрутка из Винницы, где эта женщина, видимо, сошла, приходит в наш Ужгород под вечер. Получается, она сидит на этой ступеньке уже часа четыре.
— Слушайте, а вы откуда знаете моего сына? — я не сразу поняла, что она спрашивает про Лесю, но потом до меня дошло: у неё двое детей. Сын и дочь.
— Я соседка. Живу напротив.
— А-а… — она кивнула и снова уставилась на свои чемоданы. — Я приїхала з Італії. Думала, будуть раді.
Я вернулась из магазина с майонезом и снова увидела её. Теперь она стояла у окна и смотрела на дорогу, хотя что там смотреть — у нас во дворе в это время только кошки и те, кто забыл выключить свет в машине.
— Хочете чаю? — спросила я. — Я все одно не ляжу до двох.
Она отказалась. Но через полчаса постучала.
Я не знаю, зачем я её впустила. У меня свои дела были: салат ещё не собран, гости завтра к четырём, а пол в коридоре не мыт неделю. Но в её руках был кулёк с мандаринами, и она держала его как пропуск.
— Мені нікуди більше, — сказала она с порога. — Син телефонує і каже: «З ким квартира, з тим і святкуй». Ви розумієте? Він мені так сказав.
Я налила ей чаю, покрепче, с бергамотом, но она не стала его пить. Просто сидела на моей кухне, прижав чашку к груди, и рассказывала, будто я не соседка, а старый друг. За три года она отвыкла от украинской зимы, но не от итальянской привычки всё рассказывать жестами. У неё красивые руки, я заметила. Пальцы длинные, с аккуратными ногтями, а на запястье — деревянный браслетик с выцветшей краской. Такие продают на рынках в Равенне, я видела в интернете.
— Дочці купила квартиру. Оформила на неї. А син тепер каже, що я його зрадила. Бо йому не купила.
Она говорила короткими кусками, как будто раскладывала перед собой старые письма. В Италии она ухаживала за лежачей старухой. Ей платили тысячу сто евро в месяц. Пятьсот откладывала, пятьсот отправляла детям. Всем поровну. Так было, пока не решила, что пора своё жильё.
— І вони обоє образились. Син каже: «Ти Марії купила, а мені ні». А дочка… — она замолчала.
Я представила, как Леся ей это сказала. «Нас на Новий рік не буде, мамо, так шо ти або до брата, або сама». В Лесином голосе это звучит совсем не зло. Будто меню зачитывает: солянку не заказывали, колбасу не привезли. У неё это от мужа, я его пару раз видела — он так со всеми разговаривает.
— Вони навіть не запитали, чи мені їсти було. Чи я знаю, де тут магазин. Я три роки не була вдома. Все змінилося.
Мне стало нехорошо. Не за неё — за всех нас. У меня тоже взрослый сын в Праге, и он мне звонит раз в два месяца, и я совру, если скажу, что это не задевает.
— А чого ж ви не попередили? — спросила я. — Що приїдете?
— Хотіла сюрприз зробити. Думала, будуть раді… — она не расплакалась. Просто поставила чашку на стол, вот и всё. — Думала, олів'є разом зробимо. Я так скучила за тим салатом. В Італії нема такого. Там ковбаса не та.
У неё был список. Мысленный. Оливье, мандарины, телевизор с «Иронией судьбы», внуки, которые должны были прыгать возле ёлки. Она всё это перебирала, как бусы, а бусины рассыпались.
Я налила ей ещё чаю, но уже с коньяком. Она выпила залпом, поморщилась.
— А син ваш де живе?
— У Вінниці. Він дзвонив мені вчора і сказав: «Кому квартира, з тим і святкуйте». Я хотіла йому подарунки відвезти…
— А він?
— Приїхав сьогодні. Взяв пакунок і поїхав. Навіть не вийшов з машини.
Вот это меня добило. Не то, что она сидит на моей кухне в чужом городе с двумя чемоданами. А то, что сын не вышел из машины.
— Ви, мабуть, працюєте завтра? — спросила она.
— Ні. Але я не святкую Новий рік. У мене гості приходять, — и тут я осеклась. Ну какие гости. Соседка по палате покойного мужа, две тётки из церкви и племянник с женой, если не забудут. Мне вдруг стало ясно, что эту женщину я завтра оставить на лестнице не смогу. Не потому что добрая. Просто у меня тоже есть сердце.
— Залишайтесь у мене, — сказала я. — Покладемо вас у кімнаті сина. Він у Празі, ліжко стоїть порожнє.
Она не стала отказываться. Только спросила, можно ли утром сходить в магазин.
Тридцать первого утром она встала в семь, хотя я слышала, как она полночи ходила по комнате и вздыхала. Я вышла на кухню — она уже стояла у окна с таким лицом, будто видит наш двор первый раз в жизни. За окном валил снег. В Ужгороде снег — редкий гость, и в тот день он выпал специально для неё, я так подумала.
— Якби мені хтось сказав, шо Новий рік я зустріну у чужої людини… — начала она.
— Не чужої, — буркнула я.
Мы пошли в магазин. Она покупала продукты медленно, щупая каждый помидор, читая ценники вслух, и меня это почему-то злило. Потом я поняла: она не из вредности. Ей просто непривычно, что в Украине теперь всё по-другому. Цены в гривнах, а не в евро, и люди не здороваются в очереди.
— Ковбасу на олів'є брати треба, — она остановилась у витрины. — Але я не знаю, яка смачна.
— Беріть краківську. Та, шо в жовтій упаковці.
Мы купили краковскую, огурцы, майонез, яйца. Она хотела сама резать, и я ей позволила. У неё это выходило красиво — кубики ровные, как для конкурса. Я сидела и смотрела, как она хозяйничает на моей кухне, и чувствовала себя лишней в собственном доме.
— Ви ж не думайте, — сказала она, не поднимая головы от доски. — Я не жаліюсь. Просто нікому це більше не можу розказати. А ви… ви слухаєте.
Я слушала.
Вечером, когда гости разошлись в половине первого, а племянник забыл у меня шарф, она сидела на диване в гостиной и смотрела в выключенный телевизор. На столе осталось полсалатницы оливье — мои гости никогда не доедают.
— Я вирішила, — сказала вона. — Після Водохреща поїду назад.
— До Італії?
— До Ріміні. Мене там мій підопічний чекає. Я тепер складатиму на дві кімнати. Не на одну.
Я села рядом. Включила телевизор, там крутили поздравления президента.
— Але ж ви хотіли додому, — тихо сказала я. — Ви три роки…
— Я думала, що в мене є дім. А виявилося, що нема. Є діти. Є квартира в Ужгороді, яку я купила дочці. Є Вінниця, де мене не хочуть бачити. А дому немає.
Она повернулась ко мне, и я увидела, что глаза у неё сухие. Не плакала. Я знаю этот взгляд — он появляется у людей, которые уже приняли решение, и решение это тяжелее, чем все слёзы.
— Ви зробили для них усе, — сказала я.
— Я купила їм усе, — поправила вона. — Крім одного.
— Чого?
— Вдячності. Її не купиш.
Второго января она собрала чемоданы. Я вызвала ей такси. Перед уходом она достала из кошелька две купюры по пятьсот гривен.
— Візьміть. За продукти.
Я отказалась. Она сунула деньги в карман моего халата, решительно, как будто это был акт государственной важности.
— Ви тільки… не кажіть Лесі, що я тут ночувала, — попросила она уже в дверях.
— А що їй казати, коли вона спитає?
— Скажіть, що мама телефонувала. Мама все зрозуміла.
Она уехала. Я смотрела ей вслед из окна, пока такси не скрылось за поворотом, и заметила, что она забыла на тумбочке деревянный браслет. Тот самый, из Равенны. Я не стала её окликать. Сначала хотела — схватила браслет, рванула к двери, но потом остановилась.
Рука замерла на ручке.
Я подумала: пусть ей будет к чему вернуться. Если не к детям, то хотя бы к этой погасшей лампочке в подъезде, которую я так и не поменяла, или к моему борщу, который она так нахваливала.
Через неделю Леся встретила меня у лифта.
— Ви не бачили, хтось приїжджав до нас? — спросила она. — Бо мені сусідка знизу казала, шо якась жінка сиділа на сходах. Тридцятого.
Я смотрела на неё и вспоминала, как её мать резала огурцы. Нож стучал по доске, как метроном.
— Ні, — сказала я. — Нікого не бачила.
Леся кивнула и пошла открывать дверь. В руках у неё был пакет из супермаркета, и я знаю этот пакет — там были мандарины. А в сумке у неё, я почти уверена, лежал новый айфон, который она купила себе после Нового года. Потому что в тот день я видела её в магазине техники. Но это уже не моё дело.
Я зашла в квартиру, сняла браслет с тумбочки и положила его в ящик под зеркало. Туда, где лежат ключи от чердака, старая пластинка и письмо от сына из Праги, которое я перечитываю каждый раз, когда он не звонит дольше месяца.
А на плите у меня ещё стояла та самая салатница. Я открыла крышку, взяла ложку. Оливье был уже не тот — майонез впитался, картошка потемнела.
Я всё равно доела его стоя, у окна. Прямо из салатницы.
На улице опять шёл снег.
