В то утро я красила забор у калитки. Ведро с известью стояло в тени вишни, и я уже второй час махала кистью, когда из-за поворота выскочила кума Люба. Она не шла — почти бежала, прижимая к груди авоську с семечками.
— Оксана! Ты только не падай! Твой Андрей женился! В командировке!
Кисть выпала из руки, брызги полетели на подол. Я уставилась на неё.
— Какая командировка? Он же на заводе в две смены…
— Да какая разница! Мне Толик из четвёртого цеха позвонил, они с Андреем в Запорожье как раз. Говорит, твой племянник кольцо в ювелирном покупал, а вчера расписались. Все уже знают. Ты что, сама не знала?
Я не знала. И от этого стало совсем худо. Андрей всегда звонил по воскресеньям, спрашивал, как сердце, как нога после того перелома. Мы были не просто тётя и племянник — я его с одиннадцати лет растила, когда сестра умерла, а отец его пропал. И вот он даже не сообщил.
Люба стояла, перекладывала авоську из руки в руку. Наверное, хотела ещё что-то сказать, но я махнула кистью — иди, мол. Она сунула мне банку сметаны, «на заводе своим брала, свежая», и потопала к своему дому. А я села на лавку, испачканной рукой по лбу провела. Известь щипала кожу. В этот момент за забором гавкнул рыжий Бровко — соседский пёс, дурак, облаял велосипедиста. И я почему-то подумала: вот так же и мой покой. Кто-то сказал — и нет его.
Набрала Андрея. Гудки шли долго, я уже хотела сбросить, но он ответил.
— Тёть Оксан, ты что, плачешь?
— Нет. Говорят, ты женился. Это правда?
Молчание. Потом что-то звякнуло — наверное, чайник.
— Я приеду через три дня. И всё объясню. Не волнуйся.
— Андрей, я не волнуюсь. Я тут забор крашу. Просто скажи: это правда?
— Да. Но всё не так, как ты думаешь. Потерпи до пятницы. Хорошо?
Я сказала «хорошо», хотя внутри всё оборвалось. Он не стал отпираться. Значит, женился. И скрыл. Зачем? Что за девушка? Почему не сказал?
Три дня я почти не выходила со двора. Даже в магазин за хлебом сходила в шесть утра, чтобы никого не встретить. Готовила через силу, ела через силу. Вечером включала телевизор — там шёл какой-то сериал про любовь и измены, и я выключала, потому что всё казалось про меня.
В пятницу, в четверть седьмого вечера, у калитки остановился старенький Daewoo Lanos. Я стояла у окна, видела, как Андрей вышел, как обошёл капот и открыл дверь с другой стороны. Из машины показалась девушка — худенькая, как тростинка, светлые волосы собраны в хвост. Лет двадцать пять, не больше. У неё в руках был маленький рюкзак, и она прижимала его к груди двумя руками.
— Знакомься, тёть Оксан, это Марта.
— Проходите, — сказала я, отступая от двери. — Что на пороге стоять.
Девушка ступила нерешительно, словно боялась пола ногой коснуться. Я заметила, что у неё на безымянном пальце тоненькое кольцо. Значит, не соврала кума.
Пока я ставила чайник, Андрей сел за стол, Марта рядом. Она теребила ручку рюкзака. Я смотрела на них краем глаза: между ними было что-то, чего не объяснишь словами. Он подлил ей чай, она взяла чашку, а сама на него даже не глянула — но я видела, как она повернула корпус к нему, как ребёнок к тёплому боку матери.
— Тёть Оксан, я знаю, что ты надумала, — начал Андрей. — Марта попала в беду. За ней увязался один человек. Она работала у него в фирме, он начал домогаться, угрожал. Она уволилась, уехала из города, а он её нашёл. Дошло до того, что она боялась выйти из съёмной квартиры. Я встретил её на вокзале, разговорились. Она хорошая, тёть. Я не мог пройти мимо. Единственный способ её защитить — заключить брак. Официальный, но пока… не настоящий.
Я поставила чашку на стол, слишком громко. Чай выплеснулся на скатерть.
— Не настоящий? — переспросила я. — Ты женился на девушке, чтобы её спасти, и не сказал мне?
— Я не хотел, чтобы ты переживала. И не хотел, чтобы по посёлку пошли слухи. А они пошли.
— Это ты верно заметил.
Я перевела дух. Марта сидела, опустив голову, и я видела, как у неё дрожат плечи. Не от холода. От страха, что я её выгоню.
— Оставайся, — сказала я. — Места у меня много. Поможешь по хозяйству, если хочешь. И не бойся. Андрей мой племянник, а раз ты его жена — хоть и бумажная — значит, и ты мне не чужая.
Марта подняла голову. Глаза у неё были заплаканные. Она хотела что-то сказать, но только кивнула.
Так и началась наша жизнь. Андрей работал в городе, приезжал на выходные. Марта оставалась со мной. Она оказалась трудолюбивой — с утра до вечера мыла, стирала, возилась на огороде. По вечерам мы пили чай с мятой на крыльце. Она рассказывала о своей семье: мать умерла от рака, когда Марте было двенадцать, отец ушёл раньше. Больше никого. Я слушала и думала: девочка всю жизнь одна, а тут ещё этот урод.
Однажды вечером, когда солнце уже село и небо стало как разбавленная чернилами синька, я спросила:
— Марта, а ты Андрея любишь?
Она вздрогнула, закашлялась, уронила ложку.
— Я… мы фиктивно…
— Фиктивно, фиктивно, — отмахнулась я. — А глаза у тебя не фиктивные. Я же вижу. И он на тебя смотрит так, будто ты ему свет в окошко.
Марта молчала, ковыряла край скатерти. Потом сказала:
— А вдруг он просто пожалел меня? Я не хочу быть обузой.
— Дура, — сказала я беззлобно. — Мой Андрей не умеет жалеть так, чтобы жениться. Значит, ты ему сразу понравилась. Скажи ему. Или он так и будет ходить вокруг да около.
В следующую субботу Андрей приехал раньше обычного. Я видела из кухни, как он выходил из машины с букетом ромашек — кривеньких, явно сорванных у дороги. Марта как раз была во дворе, развешивала бельё. Он подошёл к ней, протянул букет. Она взяла, прижала к груди. Потом он что-то сказал, и она обняла его. Я отвернулась от окна и улыбнулась.
Вечером за ужином Андрей объявил:
— Тёть Оксан, мы с Мартой решили быть вместе по-настоящему. Брак больше не фиктивный.
— Слава Богу, — сказала я, разливая борщ. — А то я уже хотела вас сама поженить.
Все рассмеялись. И в этот момент зазвонил мой стационарный. Я сняла трубку. Мужской голос, чужой, резкий:
— Марта у вас. Дайте ей трубку. Или я приеду и сам её заберу.
Я узнала. Тот самый человек. Роман, кажется.
— Её нет, — сказала я, хотя Марта сидела напротив и как раз клала ложку на стол. — И больше сюда не звоните.
Он кричал в трубку: «Всё равно приеду!» Я спокойно нажала отбой.
— Это он? — спросила Марта, и голос у неё сел.
— Он. Но ты больше не одна. Завтра же я иду к нотариусу.
— Зачем? — не поняла она.
Я не ответила, только убрала телефон в карман фартука. На следующий день, в понедельник, я надела выходное платье, взяла паспорт и поехала на маршрутке в центр. Заплатила десять гривен, билет сунула в карман. У нотариуса пахло старой бумагой и сургучом. Я села на жёсткий стул и сказала:
— Оформите дарственную. Дом и земельный участок на два пая: Андрей и Марта.
Девушка за столом удивилась:
— А разве это ваши близкие?
— Племянник и его жена. Самые близкие.
Документы готовили два дня. Всё это время я носила в сумке пакет документов: техпаспорт на дом, выписку из реестра, справку, что не в залоге. В среду я вернулась домой с папкой. Оценочная стоимость дома значилась в дарственной — один миллион двести тысяч гривен. Я перечитала три раза, сложила аккуратно.
Вечером, когда Андрей и Марта сидели за столом и о чём-то шептались, я положила папку перед ними.
— Что это? — спросил Андрей.
— Дом теперь ваш. Пополам. Марта не прячется по чужим углам. У неё есть своя крыша. И у тебя.
Они открыли папку. Марта пробежала глазами и замерла.
— Вы… вы отдали нам дом? Просто так?
— Не просто так, — сказала я. — Чтобы тот человек не смел даже думать, что ты где-то на птичьих правах. Теперь ты совладелица. Хозяйка.
В дверь постучали. Громко, настойчиво. Бровко за забором разрывался лаем.
Я встала, взяла папку в руки и пошла открывать. На крыльце стоял мужчина лет сорока, невысокий, с красным лицом. Роман. За его спиной — тёмная иномарка, поставленная наискосок через канаву.
— Марту. Сейчас же, — с порога сказал он.
Я открыла папку на нужной странице, повернула к нему.
— Читайте. Вот здесь, в третьем абзаце. Собственниками дома являются Андрей Ковальчук и Марта Ковальчук. Это её дом. Если вы не уберётесь с её территории, я вызываю полицию. У меня уже набран номер.
Я показала ему экран телефона. Там горела цифра «102».
Он наклонился, вгляделся в документ. Потом выпрямился.
— Это ничего не меняет, — сказал он, но голос уже дрогнул.
— Меняет, — ответила я, не повышая голоса. — У неё теперь есть дом, муж и семья. А у вас — только злость. Уходите.
Он постоял ещё, глядя то на меня, то на папку. Потом развернулся, сел в машину и уехал. На выезде из посёлка он, кажется, зацепил крылом деревянный столбик у колодца. Я не стала смотреть.
Дверь я закрыла на защёлку. Вернулась на кухню. Андрей и Марта стояли у стола, растерянные.
— Тёть Оксан…
Я подняла руку:
— Не надо. Садитесь.
Они сели. Я достала из кармана конверт, в котором лежала сберегательная книжка. Открыла, выписала последнюю сумму — двести сорок тысяч гривен. Столько оставалось на моём старом счёте.
— Это на ремонт. Крыша течёт в большой комнате. И на первое время.
Положила книжку и конверт рядом с папкой. Марта закрыла лицо руками. Андрей сидел бледный.
— Я не могу это принять, — произнёс он.
— Можешь, — сказала я. — Я одиннадцать лет откладывала на чёрный день. Вот он наступил. Только не чёрный, а самый обычный, тёплый. Поэтому бери.
За окном стемнело, стрекотали сверчки. Я пошла на кухню, поставила чайник. Марта вышла следом, обняла меня сзади и уткнулась лбом в плечо.
— Спасибо, — сказала она.
— За то, что ты есть, — ответила я.
И пошла разливать чай. В доме пахло ромашками и свежей известью.
