Я стояла на крыльце и смотрела, как за воротами останавливается её машина. Ядвига Степановна приехала без звонка. Опять. В этот раз с двумя подругами — тётки в ярких панамах, с пакетами из супермаркета. Из приоткрытого окна уже орала какая-то радиостанция с шансоном.
Я сжала в кармане маленький чёрный пульт. Пальцы вспотели.
— Иринка, а ну встречай! — свекровь вылезла из машины, поправила солнцезащитные очки на макушке. — Мы тут шашлычок задумали. Ты пока грядочки свои полей, а то я смотрю — петрушка у тебя привяла.
Она прошла на участок, как к себе домой. Ну да, она всегда так. За семь лет моего брака с Андреем я привыкла, что его мама чувствует себя хозяйкой везде, где ступает её нога. Наша дача в Брюховичах под Львовом не стала исключением.
Ядвига Степановна скинула босоножки и пошла босиком по газону, который мы с Андреем выхаживали три года. Подруги топали за ней, одна уже доставала из пакета дешёвые бумажные стаканчики.
— Слышишь, Ирка? — крикнула свекровь через плечо. — Поливать иди! Чего стоишь?
Я не стояла. Я уже нажимала кнопку.
Сначала ничего не произошло. Потом из земли по всему газону с тихим шипением выскочили чёрные пластиковые стержни. Ядвига Степановна как раз расстелила свой пляжный коврик на траве и повернулась к подругам, чтобы объявить программу отдыха.
В следующую секунду её накрыло ледяной водой.
Она завизжала так, что в соседнем сарае залаял пёс. Подруги бросились врассыпную, держа над головами пакеты с салом и хлебом. Ядвига попыталась вскочить, но коврик поехал по мокрой траве, и она села прямо на землю. Её идеальная укладка, которую она делала вчера в салоне за шестьсот гривен, прилипла ко лбу.
— Ирина! — заорала она, отплёвываясь. — Выключи эту гадость! Ты что, сдурела?!
Я стояла под навесом, сухая, и пересчитывала доски на веранде. Раз, два, три. Потом достала из кармана фартука семечки — горстку, ещё с утра насыпала — и начала щёлкать.
— Выключи, я сказала! — свекровь барахталась в траве, её белые брюки стали похожи на половую тряпку. — Андрюша! Я Андрюшу позову!
— Зовите, — я сплюнула шелуху. — Он в Галицькому районе, на СТО. Дорогу знаете.
Это было красиво. Нет, правда. Вода хлестала во все стороны, поливала не только грядки с петрушкой и теплицу с огурцами, но и мангал, который свекровь уже успела загрузить углём. Угли зашипели и погасли. Подруги с мокрыми сумками отступили за ворота, одна уронила телефон в лужу и теперь вылавливала его, чертыхаясь.
А я стояла и щёлкала семечки. И думала о том, сколько лет я ждала этот момент.
—
Всё началось не с дачи. С дачи оно началось потом, когда мы её купили. Сначала была квартира на Левандовке — наша с Андреем, купленная на мои деньги от продажи бабушкиного дома в Тернополе. Оформили её тоже на меня — так посоветовал нотариус, да и логично: деньги мои. Ядвига Степановна об этом знала и, кажется, так и не смирилась. Она приезжала туда каждые выходные.
— Иринка, а куда ты скатерть спрятала? — с порога спрашивала она. — И зачем вы купили эти шторы? Как в больнице. Мода, мода, а вкуса нет.
Я терпела. Потому что Андрей — хороший мужик. Работает на СТО, руки золотые, не пьёт, не гуляет. А мама у него одна. Ей шестьдесят два, жила одна после развода, скучала. Ну что я, не понимаю?
Но когда мы купили дачу — старый, но крепкий дом в Брюховичах, с садом и участком шесть соток, тоже на мои деньги, — свекровь словно с цепи сорвалась.
— Ой, как хорошо, — говорила она, осматривая владения. — Здесь я летом жить буду. В городе душно.
Первое лето она приезжала каждые выходные. Одна. Просто «подышать воздухом». Лежала в гамаке, который Андрей повесил для меня, ела клубнику с грядки, которую сажала я, и критиковала всё: забор не так покрашен, дорожка кривая, помидоры жидкие, а яблоня — её надо спилить.
На второе лето она начала привозить подруг. «Это Людочка, она в банке работает», «Это Светка, мы вместе на йогу ходим». Они занимали мою веранду, пили моё вино из вишни, разбрасывали по участку кожуру от бананов и кости от шашлыка. Я после смены в школе — я работаю учительницей младших классов — приезжала на дачу и вместо отдыха мыла горы посуды, вытряхивала коврики, выметала песок.
Андрей говорил: «Мам, ну хватит». Та поджимала губы: «А что, я не могу к сыну на свежий воздух приехать? Я тебя рожала, между прочим, восемнадцать часов». Один раз добавила, сузив глаза: «Смотри, Андрюша, не забывай, чья это в итоге земля должна быть по-хорошему». Он тогда отмахнулся, а я запомнила.
Он замолкал. А я смотрела на его сжатые челюсти и понимала: мир в семье дороже моего комфорта. Так я думала.
Пока однажды Ядвига Степановна не приехала с каким-то седоватым мужичком по имени Богдан. Он оказался «просто знакомым» из санатория. Вечером они пили водку в беседке, а в час ночи Богдан полез купаться в мой бассейн для полива — это такая пластиковая бочка на двести литров. Утонуть не утонул, но фильтр сломал.
Утром свекровь сказала:
— Иринка, ты бы бельё наше постирала. А то Богданчик с похмелья, а полотенца грязные.
Вот тогда я что-то почувствовала. Что-то, похожее на щелчок. Как будто внутри перегорел предохранитель.
Но развязка пришла позже. В прошлую субботу.
—
Я приехала на дачу в пятницу вечером, вымотанная после недели с третьим «Б» классом. Двадцать восемь человек, из них шестеро гиперактивных. Я мечтала выспаться, выпить кофе на веранде и дочитать наконец книгу, которую открывала уже месяц.
В девять вечера зазвонил телефон. Андрей:
— Мама звонила. Сказала, приедет с утра. У неё там компания — три женщины и какой-то бард с гитарой. Они хотят на выходные.
— Скажи «нет».
Он помолчал.
— Я попробую.
В десять вечера я уже знала: он не сможет. Он никогда не может ей отказать. Двадцать пять лет она растила его одна, тянула на одну зарплату бухгалтера, ночами шила на заказ. Он чувствует себя виноватым за её одиночество. А я — за то, что не могу её полюбить.
В субботу утром они явились в восемь утра. Я даже кофе не успела выпить.
— Иринка, — с порога объявила Ядвига Степановна, — мы на пруд идём. А ты тут приберись. И огурчиков нам собери, только не перепутай с солёными.
Её компания расселась по моей веранде. Бард настроил гитару и начал орать «Червону руту» так, что с яблони сорвались воробьи. Одна из тёток, Людочка, вылила недопитый чай прямо в мой цветочный горшок с бегонией.
— Ой, — засмеялась она. — Пусть тоже попьёт.
Я стояла в кухне и смотрела на эту картину сквозь занавеску. Руки тряслись. Мне было тридцать восемь лет, и я почувствовала, что больше не могу — ни заплакать, ни закричать, только стоять и смотреть.
Вечером они ушли на пруд. Я взяла мусорный пакет и пошла по участку. Кости, салфетки, раздавленная клубника, окурок в моей любимой клумбе с астрами. Возле мангала — разбитая бутылка. Пёс соседей, старый доберман Барон, просунул морду в дырку в заборе и скулил, глядя на брошенный кусок сала.
Я села на корточки и заплакала. Просто так, беззвучно, глотая слёзы вместе с запахом дыма и чужого пота.
Андрей приехал в воскресенье вечером. Я не сказала ему ни слова. Просто показала на кучу мусора возле ворот, на вытоптанные грядки, на жёлтый след от мочи на моём гамаке — кто-то из гостей не дошёл до туалета.
Он взял мой телефон, пролистал фотографии, которые я сделала накануне.
— Всё, — сказал он тихо. — Хватит.
—
В четверг он привёз какого-то хмурого мужика с чемоданом инструментов. Два дня они что-то бурили, копали, тянули трубы. Я не спрашивала, что происходит. Андрей сказал только: «Сюрприз будет в субботу».
В пятницу он вручил мне маленький чёрный пульт.
— Это автоматический полив. Я установил форсунки по всему участку. Нажимаешь — и всё поливается. Грядки, газон, дорожки. Даже, — он усмехнулся, — беседка. Если поставить распылители пошире.
— Дорого? — спросила я.
— Восемь тысяч гривен. Плюс работа. Новый холодильник подождёт.
Я сглотнула. Восемь тысяч — это много для нас. Две мои зарплаты.
— Андрей…
— Ир, — он взял меня за плечи. — Ты работаешь как проклятая. Ты заслужила отдых на этой даче. А мама… — он запнулся. — Мама заслужила душ.
Он улыбнулся. А я засмеялась впервые за долгое время.
—
И вот — суббота. Ядвига Степановна, мокрая, с размазанной по лицу тушью, стоит посреди газона и орёт. Вода всё хлещет. Я уже не щёлкаю семечки — я просто смотрю на неё и думаю: «Господи, как же долго я этого ждала».
— Выключай! — визжит она. — Иришка, мать твою, выключай!
Я не выключаю. Я вижу, как её белые брюки облепили колени, как её подруги машут руками за воротами, не решаясь войти, как дымится мокрый мангал и шипит, будто змея.
Потом я слышу, как за моей спиной отворяется калитка.
— Что здесь происходит?
Андрей. Он приехал раньше, чем обещал. В руках — два пакета из строительного магазина. Он смотрит на мокрую мать, на потоп во дворе, на меня с пультом в руках. И — по его глазам вижу — он всё понимает.
— Андрюшенька! — Ядвига Степановна бросается к нему, разбрызгивая грязь. — Твоя жена с ума сошла! Она нас водой облила! Из шланга! Специально! Выгони её!
Андрей ставит пакеты на землю. Поднимает руку — и свекровь замирает.
— Мама, — говорит он, и голос его звучит как низкий колокол. — Это автоматический полив. Я его установил. Для Ирины. Чтобы ей не приходилось бегать с лейками.
— Какая разница! Она нас залила!
— А что вы здесь делали без приглашения?
Ядвига замирает. Рот приоткрыт. Она не привыкла, чтобы ей задавали такие вопросы.
— Мы… мы просто приехали отдохнуть…
— Мама, — Андрей шагает к ней прямо по мокрой траве. — Это дом Ирины. И мой. Ты здесь гость. Гость, который последние три года — с тех пор как мы купили дачу — ведёт себя как захватчик. Я молчал, потому что ты моя мать. Но больше я молчать не буду.
— Либо ты уважаешь мою жену и её труд, либо забываешь сюда дорогу. И, мама, — он выдержал паузу, — про переоформление дачи на тебя даже не начинай. Я знаю про этот разговор с нотариусом. Мне Людочка ещё весной проболталась.
Ядвига Степановна побледнела и попятилась. С её мокрых волос капало на плечи. Она переводила взгляд с сына на меня, и в её глазах читалась не обида, а растерянность — она не ожидала, что любимый сын выберет не её.
— Вы… — она давится словами. — Вы оба ненормальные!
— Возможно, — Андрей подходит ко мне, берёт за руку. — Но это наша дача. И наша жизнь.
Ядвига развернулась и, не оборачиваясь, пошла к машине — мокрая, грязная, одна босоножка осталась лежать в траве у грядки с морковью, и свекровь ковыляла к воротам, прихрамывая на босую ногу. Подруги семенили следом. Хлопнула дверца, взвизгнул мотор.
— И не приезжай без звонка! — крикнул Андрей вслед.
Машина сорвалась с места, обдала забор гравием. Минута — и только пыль осела в мокрой траве.
Я выключила полив. Вода исчезла, как и появилась. На участке стало тихо. Только капало с яблони, и где-то за забором Барон радостно лаял на уезжающую машину.
Андрей повернулся ко мне.
— Ну как? — спросил он. — Полегчало?
Я кивнула. Потом вынула из фартука последнюю семечку и протянула ему.
— Держи. Заслужил.
Он засмеялся сухо, устало, но по-доброму.
Мы сидели в тот вечер в беседке. Мангал не зажгли — угли мокрые. Пили чай с сушёными яблоками, которые я заготавливала ещё в августе. Над садом взошла луна, большая и жёлтая, как сыр с «Привозного» рынка.
— Знаешь, — сказал Андрей, прихлёбывая из кружки, — а система-то работает. Вон как фасоль поднялась.
— Это потому что грядки политы, — я улыбнулась. — И вредители разбежались.
Мы переглянулись и засмеялись. В темноте стрекотали сверчки, пахло мокрой землёй и свежим деревом. Я знала, что завтра — воскресенье, и я наконец высплюсь.
А ещё я знала, что через неделю нужно будет полоть грядки. Но теперь — с пультом в кармане фартука — эта работа не казалась мне такой страшной.
—
Полгода спустя я наводила порядок в сарае и нашла за старым комодом конверт. Внутри лежали пожелтевшие фотографии Андрея в юности и записка, написанная рукой Ядвиги Степановны. «Дом в Брюховичах, — значилось в ней, — оформить на меня. С Андрюшей поговорить осторожно, через нотариуса, пока Ирина не узнала — иначе поднимет скандал и квартиру он тоже на себя не перепишет». Записка была датирована позапрошлым октябрём — за месяц до того подслушанного разговора про землю в саду. Теперь понятно, откуда Людочка знала. Я сожгла записку в мангале, на который так и не попало ни капли воды.
