Оксана узнала про мальчика в среду. Не во вторник и не в четверг — именно в среду, в начале первого дня, когда она стояла у плиты и мешала борщ, а Тарасик в зале катал по полу грузовик и рассказывал ему, куда они поедут: сначала на заправку, потом в гараж, потом «дальше, куда глаза глядят».
Позвонили из службы по делам детей. Женщина говорила ровно, как будто объясняла, что завтра не будет горячей воды. У её родной сестры Ирины был сын. Пять лет, Матвей. Ирина умерла в начале мая — что-то с сердцем, случилось прямо на работе. Ребёнок с тех пор в доме ребёнка — три месяца никто из родных не забрал. Оксана — последняя.
Оксана не знала, что у Ирины родился ребёнок. Они не разговаривали восемь лет — с тех самых похорон отца, когда разругались из-за квартиры на Грушевского. Ирина тогда хлопнула дверью и уехала в Хмельницкий. Оксана выбросила её номер. Потом, через несколько лет, нашла новый — но не позвонила. Про отца Матвея женщина из службы знала мало: в свидетельстве о рождении прочерк, соседи говорили, что мужчина ушёл ещё до родов. Так и жили: две сестры, два разных города, две удалённые жизни, а между ними — целый мальчик, о существовании которого Оксана не подозревала.
Она положила трубку и выключила конфорку. Постояла. Потом включила снова — борщ-то тут ни при чём.
Андрей сидел на кухне, когда она всё рассказала. Он долго смотрел на свою чашку с недопитым чаем — там на подоконнике лежало два пакетика и ложка.
— Оксана, — он наконец поднял голову. — Тарасику три года. У нас однушка в панельке. Я на двух работах — такси и автосервис. Мы еле-еле съехались с кредитом. А если родня объявится через полгода — отец там или бабушка какая — и заберёт? Мы что, снова его отдадим?
— Никто не объявился за три месяца, — сказала Оксана. — И вряд ли объявится.
— Ты не знаешь этого.
— Не знаю, — согласилась она. — Но я не могу его там оставить, чтобы потом узнавать.
Он не ответил. Просто спросил, куда она едет. Она сказала: посмотреть. Андрей опять уставился в чашку — чай там давно остыл.
В субботу Оксана поехала во Львов, на трамвае № 6 до конечной. В дороге вспоминала, как они с Ириной в детстве прятались от грозы под письменным столом. Ирина боялась грома до икоты. Оксана не боялась, но сидела рядом и держала её за руку — просто чтобы той не было страшно одной.
Матвей сидел в игровой комнате на низком синем стульчике. Светловолосый, с Ириниными скулами и её же привычкой щуриться, когда что-то разглядывает. Глаза серые, настороженные, недоверчивые. В руках он держал красную легковую машинку и не возил её по полу. Просто крепко сжимал, будто отнимут.
— Я Оксана, — сказала она. — Сестра твоей мамы.
Он посмотрел на неё и тихо, без интонации:
— А я без мамы.
Оксана не знала, что ответить. Она сняла куртку, села рядом на такой же синий стульчик. Мальчик отвернулся к окну. Машинку так и не выпустил.
— Красивая машинка, — сказала она. — Можно посмотреть?
Матвей сжал её сильнее и молчал так долго, что Оксана решила — не ответит вовсе.
— Мамина, — сказал он наконец. — Она купила. В киоске.
Больше он не сказал ничего. Оксана не стала настаивать.
Домой она ехала в трамвае и не плакала. Смотрела на моросящий дождь за стеклом. На остановке «Костел Святого Юра» кто-то зашёл с мокрым зонтом и оставил на сиденье мокрое пятно. Оксана отодвинулась, а в голове крутилось: «Сестра твоей мамы». «А я без мамы». Вот так, в два предложения.
Вечером она сказала Андрею:
— Ему пять. Светленький. Красная машинка, которую он не катает — просто держит. Мамина, купленная в киоске. Он не играет с ней. Он её охраняет.
Андрей сидел на диване и крутил в пальцах пульт от телевизора.
— А Тарасик как его примет?
— Не знаю, — сказала Оксана. — Может, ревновать будет. Но пока лягут вместе, а там разберёмся.
— Я боюсь не Тарасика, — сказал Андрей тихо. — Я боюсь, что у нас не получится. Что мы возьмём его, а потом окажется — не тянем. И ему будет ещё хуже, чем сейчас.
Оксана села рядом.
— А если не возьмём — точно будет хуже. Это я знаю наверняка.
Андрей долго молчал, потом бросил пульт на подушку.
— Ты Ирине сестра. Это никуда не делось. Даже когда вы не общались. Значит, и мальчик — не чужой.
В четверг Матвея привезли. В руках у него был маленький зелёный пакет с вещами. В кармане куртки — красная машинка.
Тарасик встретил его в дверях и сразу сказал:
— Это моя комната. Но она и твоя тоже. Только мои кубики не трогай.
— Он может заходить, — добавил Тарасик и открыл дверь в зал пошире.
Первые дни Матвей почти не разговаривал. Ел молча, ложился спать раньше всех, а машинку держал даже за столом — под ладонью, рядом с тарелкой. Тарасик пытался выменять её на своего динозавра, потом на грузовик, потом просто предлагал покатать по очереди. Матвей качал головой и отодвигался.
На третий вечер Тарасик расплакался — обидно, в голос:
— Он со мной не играет! Он только эту машинку держит и всё!
Оксана присела перед ним.
— Он не тебя не любит. Он маму потерял, а машинка — от неё. Ему страшно, что если он её отдаст хоть на минуту — она тоже пропадёт.
Тарасик шмыгнул носом и притих. А через полчаса Оксана застала странную сцену: Тарасик сидел рядом с Матвеем на полу и просто молча подкладывал ему кубики — один, второй, третий, — не требуя ничего взамен. Матвей смотрел на растущую башню и одной рукой, не выпуская машинку из другой, поставил сверху ещё один кубик.
Через неделю случилось то, чего Оксана не ждала. Вечером, когда укладывала обоих, Матвей вдруг протянул машинку Тарасику.
— Подержи, — сказал он. — Только верни.
Тарасик взял машинку так осторожно, будто она была из стекла, покатал её по одеялу туда-сюда один раз и сразу отдал обратно.
— Держи. Хорошая машинка.
Матвей сжал её в кулаке и уснул быстрее обычного.
Оксана стояла в дверях и не могла сдвинуться с места. Не потому что растрогалась — хотя и это тоже. А потому что впервые за две недели поняла: получится.
Через неделю после переезда Оксана собрала документы. Это была целая история: справки, заявления, копии. Она купила в канцелярском магазине синюю папку за тридцать шесть гривен и сложила всё туда. Андрей увидел папку на кухонном столе и долго перебирал листы.
— Опека, — прочитал он и закрыл папку. — Ты серьёзно?
— А ты как думал? — спросила Оксана. — Он будет жить здесь просто на словах?
Андрей постоял над столом. Потом взял папку и вышел в коридор — проверил, что свет на лестничной клетке опять погас, и подсветил фонариком телефона, пока вешал куртку. Вернулся, сел напротив Оксаны.
— Я подпишу, где надо. Только… — он помолчал. — Я не хочу, чтобы он потом узнал, что мы сомневались. Пусть думает — сразу решили.
— Он не узнает, — сказала Оксана. — Мы уже сразу решили. Просто не сразу это поняли.
В пятницу Оксана поехала в районную администрацию. В коридоре пахло хлоркой и чужим утренним кофе. По телевизору в углу шёл футбол — «Карпаты» против «Динамо», на половине второго. Оксана не смотрела. Она заполнила заявление, подала папку в окошко, заплатила тридцать четыре гривны госпошлины. Женщина за стеклом долго перебирала бумаги, что-то сказала коллеге, потом поставила печать.
Оксана вышла на улицу. На крыльце стоял Андрей. Рядом с ним — Тарасик с синей лопаткой. И Матвей с красной машинкой в руке.
Она подошла. Показала папку. Новая, но уже с потёртыми углами.
— Теперь по закону, — сказала Оксана.
Андрей взял папку, открыл, пробежал глазами. Потом вернул её Оксане и присел перед Матвеем.
— Ну что, мужик. Теперь ты наш. По-настоящему, с печатью.
Матвей посмотрел на него, потом на машинку в своей руке. И вдруг, впервые с того дня в игровой комнате, разжал пальцы и протянул машинку Андрею — не Тарасику, а именно ему.
— Подержи, — сказал он. — Я знаю, ты вернёшь.
Андрей взял машинку двумя пальцами, осторожно, как будто она весила килограмм, и тут же вернул её обратно.
— Всё, мужики, — сказал он, поднимая Матвея на руки. — Покупаем мороженое. У меня как раз талоны на проезд остались — хватит и на маршрутку туда, и обратно, и ещё на пломбир каждому.
Матвей обнял его за шею свободной рукой, а красную машинку так и держал в другой — но теперь уже не сжимал до белых пальцев, а просто держал, как держат вещь, которую не боятся потерять. Тарасик вцепился в лопатку и зашагал первым.
Оксана сунула папку в сумку и пошла следом. Моросил дождь, но мелкий — как раз такой, в котором можно не прятаться.
