Я сидела на кухне и третий раз перечитывала одну и ту же строчку в договоре поставки. Цифры расплывались. За окном шумел вечерний Львов, трамвай проскрежетал на повороте, а я всё смотрела в телефон — туда, где полчаса назад наткнулась на анкету Ореста.
Сайт знакомств. Ему шестьдесят пять, в графе «возраст» стоит пятьдесят восемь. Фото с какого-то корпоратива восьмилетней давности — где он ещё при галстуке и с бокалом. «Владелец бизнеса, состоятельный, ищу спутницу до тридцати пяти. Без прошлого, с лёгким характером и открытым сердцем».
Слово в слово — как в переписке, которую я открыла следующей. Девушке Алине, двадцать четыре года, он писал про отдых в Буковеле, про то, что она «солнечный зайчик», и что настоящему мужчине не нужна женщина с багажом.
Багаж — это, видимо, про меня. Про мои сорок девять лет, про дочь-студентку, про больные колени и привычку пить чай с мятой по вечерам.
Я отложила телефон. Из комнаты доносился его храп. Орест спал на моём диване, в моей квартире, под пледом, который я купила в «Эпіцентрі» два месяца назад. А завтра утром он проснётся и снова скажет, что у меня слишком громкий смех.
Но сначала был звонок.
Девятнадцать лет назад мы развелись. Девятнадцать лет я не слышала его голоса в трубке — и думала, что уже никогда не услышу. А в тот вторник, в начале марта, он позвонил.
— Тамара. Извини. Я всё потерял. Бизнес накрылся, квартиру съёмную отобрали, мне физически некуда идти. Можно я у тебя… ненадолго?
У меня внутри что-то дрогнуло. Не от любви — от пустоты. Дочка уехала в Киев, с мужем развелась ещё при Януковиче, на работе — бумажки, авансовые отчёты, коллеги, с которыми не о чем говорить. Я приходила домой и включала телевизор просто чтобы кто-то разговаривал в комнате. И тут — Орест. Которому нужна. Который просит.
— Приезжай.
Через день он стоял на пороге с сумкой через плечо и пакетом мандаринов. Виноватая улыбка, седые виски, потёртая куртка. Я впустила его — и на несколько месяцев поверила, что жизнь дала нам второй шанс.
Первые два месяца он вёл себя как гость из санатория. Мыл посуду, заваривал мне кофе ровно к семи утра, рассказывал смешные истории про бывших партнёров по бизнесу. Я подумала: может, люди меняются. Может, девятнадцать лет — достаточный срок, чтобы забыть всё, что было.
А потом он начал забывать уже другое.
Сперва — про посуду. Потом — про благодарность. На третий месяц он перестал готовить и начал оценивать.
— Слушай, а ты не думала волосы покороче подстричь? С твоим возрастом длинные как-то уже… не очень.
— А что у тебя с коленями? Ты ходишь, как будто тебе не сорок девять, а семьдесят.
— Твоя подруга Оксана — она какая-то нервная. Я бы на твоём месте с ней поменьше общался.
Я подстриглась. Перестала звать Оксану. Купила абонемент в бассейн.
Про бассейн он сказал: «Так ты ж всё равно не похудела».
Шесть месяцев. Я перестала смеяться в голос, потому что он морщился: «Тамара, у тебя смех, как у торговки на базаре». Я перестала носить жёлтый — «вульгарно». Перестала смотреть свои сериалы — «ну что за чушь ты смотришь, никакого развития».
Вместо сериалов я садилась проверять его банковские выписки. Потому что он сказал, что ему стыдно пользоваться моими деньгами, и попросил выпустить дополнительную карточку к моему счёту — на карманные расходы.
Семь тысяч гривен в месяц. Это я помню точно. Семь тысяч. Я думала — на сигареты и кофе. Оказалось — на подписку на трёх сайтах знакомств и цветы для Алины, Карины и Снежаны. Перед тем как дарить цветы двадцатичетырёхлетним девочкам, он обязательно критиковал мой гардероб. Это был ритуал.
Я нашла его анкеты в ту среду — когда не спалось. Листала, листала, листала. Три активных профиля. В переписке с Алиной он рассказывал, что живёт в центре, что у него просторная квартира с видом на парк, и что он ищет «свежести». Со Снежаной обсуждал, как важно, чтобы женщина не тащила за собой груз прошлого. С Кариной — что ему сорок девять (на шестнадцать лет меньше реального), и что он мечтает о детях.
У него уже есть ребёнок. Нашей общей дочери двадцать три года. Она не звонит ему — он ни разу не спросил почему.
И вот я сидела и смотрела в экран. У меня не тряслись руки. Я не плакала. Я почему-то представила, как открываю стиральную машину — там лежит его рубашка, которую я купила на распродаже, потому что он сказал, что старые выглядят «непрезентабельно».
Дело было не в деньгах. И даже не в этих девицах. Дело было в том, что я опять — в который раз — стала женщиной, которая чинит то, что не ломала.
Утром я сделала ему кофе. Ровно в семь. Он вышел на кухню в моём халате — я когда-то купила себе, но он сказал, что ему удобнее.
— Орест, — сказала я. — Я вчера нашла твои анкеты.
Он взял чашку.
— Ну нашла, и что? Ты же понимаешь: женщина должна вдохновлять. А ты… ну ты посмотри на себя.
Я встала. Подошла к ящику, где лежали документы. Взяла папку.
— Вот выписка по дополнительной карте. Вот скриншоты твоих чатов. Вот копия моего договора аренды на эту квартиру. Я ничего не оформляла на тебя, Орест. Ты здесь не прописан.
Он перестал улыбаться.
— Ты чего? Мы же родные люди.
— Родные люди не тратят семь тысяч в месяц на цветы чужим девочкам.
Я открыла ноутбук, зашла в приложение банка. Два клика — и дополнительная карта заблокирована.
— Собирай вещи.
Он стоял с чашкой в руке и молчал. Потом поставил чашку на стол — слишком громко, с глухим стуком.
— Ну и куда я пойду? У меня ничего нет.
— Это не ко мне вопрос. Ты взрослый мужчина, Орест. Шестьдесят пять лет.
Он одевался долго. Нарочно медленно. Я сидела и смотрела в стену — там, над столом, висела фотография моей дочери. Я думала о том, как она в двенадцать лет спросила: «Мам, а почему папа всё время говорит, что ты ничего не умеешь?» И как я тогда ответила: «Он просто устаёт на работе».
Через сорок минут за ним закрылась дверь. В прихожей остался только пакет с мандаринами — те самые, что он принёс в первый день. Я выбросила его в мусор.
А вечером позвонила слесарю. Замена замка обошлась в девятьсот пятьдесят гривен. Я оплатила наличными, проводила мастера до лифта, а когда он ушёл — села у окна и открыла ноутбук.
Не сайт знакомств. Таблицу бюджета. Я высчитала ровно ту сумму, которую потратила на него за полтора года: продукты, коммуналка, та карта, лекарства, когда он простыл, билеты, когда мы ездили в Трускавец. Вышло девяносто четыре тысячи.
Я перевела их мысленно в часы своей работы. В те вечера, когда я сидела над отчётностью до одиннадцати. В сорок девять лет, которые я больше не собиралась тратить на ремонт того, чего не ломала.
Через неделю он позвонил. Я не взяла трубку. Через месяц прислал сообщение: «Может, встретимся, обсудим по-человечески?» Я написала: «Обсудить нечего. Я закрыла этот счёт». И удалила номер.
В субботу Оксана пригласила меня на кофе. Я надела жёлтое платье — то самое, которое купила два года назад и убрала на дальнюю полку. В кафе за соседним столиком сидела девушка, которая вдруг рассмеялась — громко, заливисто, на весь зал. И я рассмеялась вместе с ней.
