Ярина стояла в прихожей, сжимая ручку чемодана так, что побелели костяшки. За окном октябрьский дождь хлестал по стёклам, и казалось, что вода сейчас просочится прямо в дом — по стенам, по обоям, по её спокойствию. Хотя какое там спокойствие.
Из кухни доносился запах валерьянки и звон ложки о стакан — тётя Орыся размешивала свои капли. Тридцать штук на полстакана воды, Ярина знала это наизусть, потому что за последние пять лет сама покупала эти пузырьки в аптеке у рынка. «Бери большие, дешевле выйдет», — говорила провизорша, и Ярина брала.
В кухне что-то грохнуло.
— Ты хоть понимаешь, что крыша течёт? — голос у тёти был ровный, почти скучающий, как у учительницы, которая в сотый раз объясняет таблицу умножения. — В гостиной потолок вздулся, штукатурка осыпается. А ты — в санаторий.
Тётя вышла в коридор — сухая, прямая, в ситцевом халате, застёгнутом на все пуговицы. В руке она держала отвёртку. Ярина машинально отметила: крестовая, с синей ручкой, та самая, которой они меняли петли на калитке в прошлую субботу.
— Всего на неделю, — сказала Ярина.
— На неделю, — повторила тётя с такой интонацией, будто Ярина только что сообщила, что улетает на Марс без обратного билета. — А крыша неделю и не выдержит. Ты же знаешь: дожди зарядят — и всё, хоть ведро ставь.
Ярина знала. Она вообще много чего знала. Например, что эту отвёртку покупала она сама в господарчому на Черновола, когда тётя попросила починить замок на погребе. Что деньги на черепицу лежат в конверте в верхнем ящике комода — Ярина отложила полгода назад, а тётя сказала «потом, сейчас дорого, давай подождём до весны». Что вместо ремонта они купили телевизор в тётину спальню, а крышу залатали рубероидом — до первых дождей.
И ещё Ярина знала, что если сейчас снимет пальто и останется, то через месяц будет сидеть на той же табуретке, слушать те же упрёки, и путёвка в Карпаты станет ещё одним несостоявшимся событием. Как йога по вторникам. Как курсы чешского два года назад. Как поездка в Одессу с одноклассницами, которую она отменила, потому что тётя попросила помочь с рассадой.
Всё началось, когда мама умерла. Ярине было девятнадцать, тётя Орыся — мамина сестра — взяла её к себе. Никто не заставлял, просто так вышло: квартира родителей отошла за долги, идти было некуда. Тётя дала комнату, стол, место. А Ярина с тех пор отдавала. Деньгами, временем, ремонтами, прополкой, побелкой забора, двумя чемоданами картошки каждую осень и всеми субботами за последние одиннадцать лет.
— Я не понимаю, — тётя прижала отвёртку к груди, как дирижёрскую палочку. — Родная тётка под протекающим потолком, а она — греться в бассейне. Кто так делает, Ярина? Ты мне скажи — кто?
Ярина ничего не ответила. Она подхватила чемодан и вышла.
Дверь за собой не хлопнула — закрыла аккуратно, даже замок не щёлкнул. Но внутри что-то оборвалось с таким звуком, будто лопнула струна на старой гитаре.
***
За три года до этого Ярина впервые пришла на работу с красными глазами и не могла внятно объяснить начальнице, почему опоздала на сорок минут.
— Он ушёл, — наконец выговорила она, глядя мимо Валентины Петровны в окно, за которым автовоз разгружал новые машины. — К администраторше фитнес-центра. Ей двадцать три.
Валентина Петровна, женщина крупная, шумная, с вечно сбитым набок шиньоном, выругалась так, что в приёмной сработала сигнализация на чьей-то иномарке. А потом обняла Ярину и сказала:
— Ну и чёрт с ним. Пошли, у меня торт.
Торт был с заварным кремом, домашний. Они ели его прямо в кабинете, из бумажных стаканчиков пили чай, и Ярина впервые за двое суток почувствовала вкус еды.
Муж оставил ей пустую квартиру с непогашенным кредитом за машину, которую забрал себе, стопку коммунальных долгов и записку на холодильнике: «Прости, так будет лучше для всех». Почерк у него был круглый, старательный — как у студента-первокурсника.
Ярине исполнилось тридцать девять, и впервые за двенадцать лет она осталась одна в двухкомнатной хрущёвке, где даже скрип половиц звучал как вопрос.
Тётя Орыся отреагировала в своём стиле:
— Я тебе говорила, — сказала она по телефону, и в трубке что-то ритмично стучало — Ярина потом догадалась, что это спицы. — Этот Роман с самого начала мутный был. Ну, теперь хоть время свободное появится. Приедь в суботу, у меня забор покосился. И захвати шуруповёрт.
Ярина приехала. Потом ещё раз. Потом ещё.
Забор сменился перекопкой огорода, перекопка — затиркой швов в веранде, затирка — заменой смесителя на кухне. Каждую пятницу вечером Ярина садилась в дизель на Винницу и ехала на дачу, где тётя встречала её списком на тетрадном листке, заполненном мелким, бисерным почерком. Буква «т» везде была с длинной перекладиной — как крест.
— Тётю, может, мастера вызовем? — спросила как-то Ярина, глядя на проржавевший водосток.
— Какого мастера? Ты ценники видела? — Орыся всплеснула руками. — У тебя что, руки отвалятся?
Руки не отваливались. Они просто ныли каждый понедельник. И спина ныла, и плечи, и где-то под лопаткой, где, врач сказал, начинается остеохондроз. «Вам бы массаж, — добавил он, выписывая направление. — И бассейн.»
Ярина спрятала направление в сумку и поехала красить фронтон.
Коллеги замечали. Валентина Петровна однажды спросила прямо:
— Ярин, скажи честно: когда ты последний раз была в отпуске? Не с тяпкой, а просто — чтоб полежать?
Ярина задумалась и не смогла вспомнить.
Поэтому когда в сентябре директор выдал ей конверт с квартальной премией и буркнул: «Заслужила», — Валентина Петровна немедленно открыла сайт санатория на рабочем компе.
— Смотри. Трускавец. Бювет, ванны, хвойный лес. Семь дней. Цена — как два мешка цемента. — Она хмыкнула. — Сравнение, конечно, для тебя родное.
— Я не смогу, — привычно начала Ярина.
— Сможешь, — отрезала начальница. — Тебе сорок два. Ты не грядка, чтоб тебя каждые выходные окучивать. Покупай.
Ярина купила. Весь вечер сидела на кухне, смотрела на экран ноутбука — там светилась зелёная галка «Бронь подтверждена» — и глупо улыбалась.
Потом набрала тёте.
— Санаторий? — голос в трубке стал ледяным. — А крыша, значит, подождёт?
И понеслось.
***
Каждый вечер, ровно в полдевятого, телефон на тумбочке начинал вибрировать. Ярина знала: если не возьмёт трубку — через минуту звонок повторится. Потом ещё. А потом прилетит СМС: «Я волнуюсь, перезвони». И эмодзи с красным сердцем.
— Сегодня опять капало, — докладывала тётя будничным тоном, как сводку погоды зачитывала. — В спальне уже три тазика стоят. Потолок вздулся, штукатурка прямо на подушку сыплется. Я ночью просыпаюсь — и на голову. — Она делала паузу, как диктор перед важным объявлением. — Ну, ты отдыхай, конечно. Не думай обо мне. Я тут как-нибудь.
И Ярина думала. В три часа ночи лежала и смотрела в потолок своей квартиры — ровный, свежепобелённый, без единой трещины — и представляла, как тётя ходит по дому с алюминиевым тазиком, переставляет его с места на место, а дождь барабанит по рубероиду, который они так и не заменили. Чувство вины было густое и липкое, как сироп от кашля, который тётя варила ей в детстве.
На работе Валентина Петровна заметила круги под глазами и молча поставила на стол термос с ромашкой.
— Не бери трубку, — сказала она без предисловий. — Хоть раз. Что случится? Ну, найдёт она сантехника или соседа попросит. Не ты одна во всей Виннице руки имеешь.
Ярина кивнула. А вечером телефон завибрировал снова, и она снова ответила.
За день до отъезда Ярина приехала на дачу. Привезла продукты: крупу, масло, лекарства — тётя писала список в вайбер, как всегда, с большой буквы, как приказ. Купила три рулона самого толстого полиэтилена, какой нашёлся в строительном магазине, и затянула крышу сама. Стяжки лопались, пальцы скользили по мокрой плёнке, ветер вырывал край из рук. Соседский пёс Бровко сидел у забора и смотрел с таким выражением, будто всё понимает.
Через час она слезла с крыши — мокрая насквозь, в глине до локтей. Тётя вышла на крыльцо, оглядела работу и поджала губы.
— Долго продержится? — спросила она.
— Месяца два, — Ярина вытерла лоб рукавом. — Я потом вернусь и сделаю нормально.
— Ну-ну, — сказала тётя. — Возвращаются не все.
Это могло означать что угодно. Что соседка не вернулась из больницы. Что одноклассница не вернулась из-за границы. Что отец не вернулся из рейса. Но прозвучало так, будто Ярина бросает её здесь умирать.
И тогда Ярина и купила путёвку.
***
В Трускавце было тихо. Это первое, что она заметила, когда вышла из маршрутки на площади перед санаторием. Не было слышно ни спиц, ни капель дождя в тазик, ни телефонных звонков.
Она поставила телефон на беззвучный.
Первые два дня прошли как в тумане. Минеральная вода, ванны, массаж — её тело, привыкшее к тяпке и отвёртке, не сразу поняло, что от него хотят. Но к вечеру третьего дня Ярина почувствовала, как отпускает — медленно, неохотно, словно разжимается тугая пружина между лопатками.
А на четвёртый день она включила телефон. Тридцать два пропущенных вызова. Семнадцать сообщений. Последнее — час назад: «Я вызываю МЧС, потому что ты не выходишь на связь».
Ярина перезвонила.
— Живая, — сообщила она.
В трубке повисла тишина — особенная, тётина. Такая, от которой внутри всё сжимается.
— Соседи видели, — наконец произнесла Орыся ледяным тоном, — как ты на чемодан деньги занимала. Мне на рынке уже сказали: «Ваша племянница кредит взяла на отдых». Кредит, Ярина. Что люди подумают? Родная тётка в долгах сидит, а она карпатской водичкой запивает.
— Я не брала кредит. Это премия.
— Премия, — повторила тётя с тем же выражением, что и «санаторий» неделю назад. — А то, что я тут с этой крышей, — это ничего? У меня в гостиной грибок на стене пошёл, я молчу уже. Молчу. Но ты отдыхай.
И положила трубку. Сама. Впервые за одиннадцать лет — первой.
Ярина сидела на кровати с телефоном в руке и смотрела на экран. На нём мигала иконка непрочитанного сообщения. Тётя прислала фотографию: мокрое пятно на обоях, по форме похожее на карту Южной Америки.
И Ярина вдруг засмеялась. Не истерично, не зло — просто отпустило. Как будто она стояла на обрыве одиннадцать лет, боялась шагнуть, а тут вдруг толкнули в спину — и оказалось, что под ногами земля.
Она открыла приложение банка. Посмотрела на остаток — её собственный счёт, куда капала зарплата и та самая премия. Двести тысяч гривен.
Потом открыла сайт риэлторской фирмы.
***
Через неделю Ярина вернулась в Винницу. Не домой — сразу на дачу.
Орыся встретила её на крыльце, скрестив руки на груди. Вид у неё был торжествующий — как у прокурора, который дождался явки с повинной.
— Ну, наотдыхалась? — спросила она с порога. — Теперь, может, займёшься делом? У меня трубу в ванной прорвало. И стиралка сломалась. И замок на сарае заклинило. Ты же у нас теперь отдохнувшая, само здоровье.
Ярина прошла в дом. Сняла куртку, повесила на крючок — старый, ещё дедушкин, с облупившейся краской. Обвела глазами кухню: тазик под окном, потемневший от сырости, обои пузырями, запах сырости и валерьянки.
— Тётя, я хочу вам кое-что сказать.
— Говори уже, — Орыся села на табурет, сложив руки на коленях, как примерная ученица. — Только учти: комиссию за просрочку кредита за дом ты мне сама заплатишь. Я не обязана.
— Я продала дом.
В кухне стало тихо. Бровко за забором залаял — и осёкся.
— Что ты сделала? — переспросила тётя. Голос стал тонким, дребезжащим.
— Продала. Свою долю. Вы же помните: пять лет назад мы переоформили дом на нас двоих, когда я кредит закрывала? Пятьдесят процентов — мои. Я продала их Тарасу из Киева, вы его знаете, он три года хотел купить этот участок. Покупатель уже внёс задаток. Через месяц — полный расчёт.
Ярина достала из сумки папку. Раскрыла. Там лежал договор купли-продажи, заверенный нотариусом ещё в Трускавце (он приезжал в санаторий к тёще, Ярина перехватила его в вестибюле).
— Здесь всё законно, — сказала Ярина спокойно. — Вы получите свою половину. Купите квартиру в городе, поближе к поликлинике. Там не надо будет лазить на крышу.
Орыся открыла рот — и закрыла. Потом снова открыла.
— Ты… ты… — она задохнулась. — После всего, что я для тебя… Я тебя из милиции забирала! Я тебя, когда ты с ангиной лежала, с ложки поила! Я…
— Я помню. Я всё помню, — Ярина посмотрела на неё. — Вы меня вырастили. И я вам благодарна. Я возвращала этот долг одиннадцать лет. Каждую субботу. Каждый отпуск. Каждую копейку, которую откладывала себе хоть на что-то. — Она закрыла папку и спрятала в сумку. — Теперь мы в расчёте.
— В расчёте? — Орыся вскочила. — Ты мне жизнь разрушила! Дом! Дом, который отец строил! Ты кому его отдала? Какой-то столичный хлыщ будет тут шашлыки жарить…
— Двести тысяч, — перебила Ярина.
— Что?
— Ровно столько я потратила за одиннадцать лет на этот дом. Крыша, окна, водопровод, газон, забор, подвал, новая веранда, бойлер, дважды cosmetический ремонт. Я все чеки храню, — Ярина похлопала по сумке. — Хотите, покажу? Двести тысяч, тётя. Это цена моей доли. Я её забрала.
Орыся медленно опустилась обратно на табурет. Лицо у неё стало серым, как те обои.
— Значит, так? — тихо спросила она. — Откупаешься?
— Нет, — Ярина покачала головой. — Я расплачиваюсь. Это разные вещи.
Она постояла ещё минуту. Потом подошла к тёте, наклонилась и поцеловала её в макушку — в то место, где волосы были совсем белые, как пух одуванчика. От Орыси пахло валерьянкой и стиральным порошком.
— Я буду звонить. Раз в месяц. Проверять, как вы устроились.
И вышла.
Соседский Бровко проводил её до калитки. Пёс вилял хвостом — не потому что понял, а просто потому что пошёл дождь и ему было всё равно.
Ярина села в дизель и достала телефон. Открыла сайт с билетами. Львов? Одесса? Может, даже Ужгород — она никогда не была в Ужгороде.
Набрала Валентину Петровну.
— Ярин, ну что? — голос начальницы звучал встревоженно. — Как всё прошло? Тётка не съела тебя с потрохами?
— Я продала свою долю, — сказала Ярина.
В трубке секунду молчали. Потом раздался короткий смешок — как будто открыли бутылку шампанского.
— Ярин, ты? — переспросила Валентина Петровна с явным удовольствием. — Та самая Ярина, которая не могла сказать «нет»? Не верю.
— Ну, поверьте, — Ярина улыбнулась в трубку. — Завтра на работу выйду. А в отпуск — через месяц. Настоящий.
Она сбросила звонок, открыла карту Украины и ткнула пальцем в точку на побережье.
За стеклом мелькали поля, уже убранные, с редкими мокрыми стогами. Дождь всё шёл, но Ярина смотрела в окно и думала, что теперь ей некуда спешить.
