Я вожу седьмую маршрутку по Ужгороду одиннадцатый год и знаю всех своих пассажиров-пенсионеров в лицо. Деда Опанаса запомнила еще на второй год работы — он всегда садится на переднее сиденье, платит без сдачи и молчит всю дорогу до рынка на Шевченко. В тот четверг, третьего сентября, он ехал с тортом на коленях — обычным, магазинным, "Киевским" в мятой коробке, придерживал его обеими руками, будто вез не торт, а спящего ребенка.
— День рождения у кого? — спросила я, притормаживая на повороте.
— У меня, — сказал он и посмотрел в окно. — Сто семь.
Я чуть не проехала свою остановку от неожиданности. Сто семь лет — это же не просто цифра, это целая эпоха, две войны, три государства. Спросила, к кому едет праздновать. Он ответил, что домой, один, сам себе купил торт, потому что попросить некого.
Оказалось, жена его умерла в девяносто восьмом, а сын — единственный, звали Мирославом — уехал в Германию еще в двухтысячных, женился там на немке, и лет пятнадцать как не звонит. Дед Опанас снимал комнату у дальней родственницы Ганны на Собранецкой, платил ей три тысячи гривен из пенсии в шесть тысяч двести — почти половину того, что получал.
Я бы, наверное, забыла этот разговор к вечеру, если бы не следующий четверг. Он снова сел на переднее сиденье, но в этот раз молчал не как обычно — а так, будто держал внутри что-то тяжелое. На остановке возле рынка не сразу поднялся. Я спросила, все ли в порядке.
— Ганна квартиру свою продает, — сказал он тихо. — Собирается переезжать к дочери в Мукачево, насовсем. Комнату мою, значит, сдает уже с ноября другим.
Я тогда не придала этому значения — мало ли, найдет другое жилье. У меня своих забот хватало: дочь в девятом классе, муж на заработках в Польше третий месяц. Но дед Опанас перестал появляться на маршруте. Неделю, вторую. Я даже поспрашивала у знакомой кондукторши с третьего маршрута — не видела ли она старика с тростью в сером плаще. Не видела.
На третью неделю, в субботу, я как раз забежала в аптеку на Собранецкой за каплями для дочери, и у входа столкнулась с той самой Ганной — узнала по описанию деда, седая женщина в синем пуховике не по сезону. Она стояла с папкой документов и ругалась по телефону с кем-то насчет доверенности.
Разговорились случайно — я спросила про деда, назвала себя, объяснила, что вожу маршрутку и волнуюсь. Ганна вздохнула и рассказала, что дед Опанас две недели назад слег с воспалением легких, лежит сейчас в четвертой больнице, в терапии. А комнату она все равно сдала — молодой паре из Львова, за две с половиной тысячи в месяц, потому что деньги нужны на переезд, а с одного пенсионера много не возьмешь.
— А куда он теперь? — спросила я.
— В интернат для престарелых определят, — ответила она, не поднимая глаз от телефона. — Я узнавала, в Минае есть место с октября.
Я поехала в больницу в тот же вечер, после смены. Нашла его в третьей палате, худого, с трубкой в носу, но в сознании. Он меня узнал сразу, улыбнулся одними губами и сказал, что рад, что хоть кто-то из живых людей заглянул, а не только медсестры с уколами.
Я тогда спросила прямо — есть ли у него какие-то документы на сына в Германии, может, есть смысл разыскать его через консульство. Дед Опанас достал из тумбочки потертый бумажник, а в нем — старую фотографию и клочок бумаги с номером телефона, записанным еще, видно, лет десять назад чернильной ручкой.
— Звонил я в прошлом году, — сказал он. — Сноха ответила, сказала, что Мирослав занят, перезвонит. Не перезвонил.
Я не стала обещать ничего лишнего — это не мое дело было, лезть в чужую семью. Но взяла бумажку с номером, сфотографировала на телефон и вечером все же набрала. Долгие гудки, потом женский голос с немецким акцентом. Я представилась, сказала про больницу, про сто семь лет, про интернат в Минае. Женщина помолчала и сказала, что передаст мужу.
Через два дня, когда я снова заехала в больницу после смены, у палаты стоял мужчина лет семидесяти — седой, в дорогой куртке, с чемоданом на колесиках. Это был Мирослав. Он не разговаривал со мной, прошел мимо, но медсестра потом рассказала — сын сидел у кровати отца два часа, а на следующий день привез юриста, чтобы оформить деду постоянную визу и билет в Дюссельдорф, как только того выпишут.
В конце сентября, в свой выходной, я приехала на автовокзал проводить деда Опанаса — Мирослав сам позвонил мне накануне, сказал, что отец просил. Дед сидел в инвалидном кресле у автобуса, в новом плаще, слишком просторном для его высохших плеч, и держал на коленях ту самую старую фотографию из бумажника — себя молодого рядом с женой у моста через Уж.
— Ты приходи, если в Дюссельдорф когда занесет, — сказал он мне и попытался улыбнуться. — Мирослав говорит, там маршрутки тоже ходят.
Я наклонилась, поправила ему плед на коленях — просто чтобы что-то сделать руками, потому что горло сжало так, что сказать ничего не получалось. Мирослав уже стоял у дверей автобуса, торопил санитара с креслом. Дед Опанас сунул мне в ладонь скомканную купюру.
— За проезд, — сказал он. — Ты меня одиннадцать лет возила, ни разу с меня лишнего не взяла.
Это были сорок гривен — цена одной поездки на седьмой маршрутке. Я так и не разжала кулак, пока автобус не скрылся за поворотом на Минай.
