Меня зовут Ганна, я фармацевт, работаю в аптеке на углу Богдана Хмельницкого и Пушкинской в Виннице уже семнадцать лет. За стойкой видишь всякое — но ту девушку я запомнила, потому что она приходила каждую среду, всегда без десяти шесть, перед самым закрытием, и всегда считала мелочь на ладони, прежде чем взять пачку памперсов.
Звали её Оксана. Лет двадцать пять, может меньше — с уставшим лицом трудно определить точно. Ребёнок у неё был совсем маленький, месяца два-три, замотанный в клетчатый плед, из тех, что продают на Центральном рынке по сто гривен штука. Она брала самое дешёвое — детское питание местного завода, парацетамол в свечах, иногда просила отпустить в долг до пятницы. Я отпускала. У меня своя дочь такого возраста была когда-то, я помню, что это такое — когда до зарплаты три дня, а смесь заканчивается.
В тот четверг, в конце июля, она пришла не одна. Точнее, за ней в аптеку зашёл пожилой мужчина в дорогом пальто — не по сезону, жарко ещё было, — и остановился у входа, будто врос в плитку. Седой, с тростью, но не опирался на неё, просто держал. Я как раз пробивала ей творожок и воду для разведения смеси, слышу — он говорит, тихо так, но в пустой аптеке слышно всё: «Оксанка, это ты?»
Она обернулась, и я увидела, как у неё дрогнули руки — мелочь, которую она отсчитывала, просыпалась на прилавок. Он подошёл, взял её за плечи, посмотрел на свёрток с ребёнком. И спросил — я запомнила дословно, потому что фраза странная была для аптеки, — «где деньги, которые я переводил? Двенадцать лет, каждый месяц, на твоё имя».
Она ответила коротко: «Дедушка Микола, я не получила ни одной гривны за всё это время».
Он замолчал. Я в тот момент как раз пробивала чек, и у меня палец завис над кассой — потому что то, что он сказал следом, объясняло, почему в среду вечером у меня в аптеке стоит человек, который явно не привык считать копейки на прилавке.
Оказалось, он — Микола Гнатович, дед этой Оксаны по отцу, много лет живёт в Германии, у него небольшой строительный бизнес под Дюссельдорфом. Когда внучка забеременела и рассорилась с отцом, он якобы через сына, отца Оксаны — Богдана — оформил ей ежемесячное содержание. Не миллионы, но сумма приличная: по его словам, около четырёхсот евро в месяц плюс отдельно — на роды, на квартиру, на врачей. За два с половиной года набегала цифра под пятнадцать тысяч евро. Он думал, что внучка живёт в съёмной квартире в центре, ходит к платному гинекологу, ни в чём себе не отказывает.
А она снимала комнату за перегородкой в подсобке прачечной на Хмельницком шоссе — я знала это место, туда ещё бабушки бельё сдают постирать, — и через день бегала ко мне разменивать сотку на мелочь, чтобы хватило на дорогу и хлеб.
Он тут же, стоя у моей кассы, достал телефон и позвонил кому-то — судя по разговору, юристу в Дюссельдорфе. Говорил по-немецки вперемешку с украинским, я разобрала только «заблокировать счёт» и «Богдан». Потом положил трубку и сказал внучке, что завтра утром он летит в Германию, чтобы разобраться, куда двенадцать лет уходили деньги.
Я не вмешивалась — не моё дело, я просто отпустила Оксане её питание и сказала, что творожок сегодня за счёт заведения, раз такое дело. Она заплакала — тихо, не всхлипывая, просто вода потекла по лицу, пока она укачивала дочку одной рукой.
Через две недели она снова пришла в среду. Но уже не считала мелочь — расплатилась банковской картой, новой, ещё в защитной плёнке частично. Рассказала, что дед нашёл: отец, Богдан, много лет открывал на её имя счета в разных банках — в Виннице и в Киеве, — используя её паспортные данные, которые остались у него с тех пор, как она жила у него подростком. Все переводы деда шли туда, а Богдан с новой женой снимали деньги через доверенность, которую сам же на себя и оформил, подделав подпись Оксаны на нотариальной доверенности — там, где нотариус, судя по всему, тоже был не чужой человек в этой схеме.
Дед подал заявление в полицию по статье о мошенничестве и подделке документов, а заодно — иск в суд о взыскании с Богдана всей суммы, переведённой за эти годы, плюс проценты. Оксане он купил однокомнатную квартиру на Замостье, недалеко от моей аптеки, оформил её сразу на внучку, без всяких посредников — сам съездил с ней в нотариальную контору на проспекте Коцюбинского, стоял рядом, пока она подписывала документы уже своей рукой, а не чужой.
Больше она в мою аптеку не заходила по средам под закрытие — заходит теперь когда угодно, среди дня, без спешки, и один раз купила себе, не ребёнку, флакон духов. Обычная покупка, но я её отметила — потому что раньше она себе не позволяла лишней гривны.
Осенью, где-то в октябре, она заглянула рассказать: суд обязал Богдана вернуть тестю больше трёхсот тысяч гривен в пересчёте, часть — деньгами, часть — своей долей в гараже на выезде из города, которую пришлось продать. А ещё выяснилось, что нотариус, заверявший ту доверенность, лишился лицензии — оказалось, это была не единственная его сомнительная бумага за последние годы, полиция нашла ещё два похожих дела. Оксана сказала, что дед теперь звонит ей каждое воскресенье в семь вечера, и что дочку она назвала бы в его честь, будь это мальчик — но родилась девочка, так что назвала просто Миланой, в честь его покойной жены.
