Меня зовут Оксана Дмитриевна, мне шестьдесят один год, и уже тридцать четыре года я держу овощной ларёк на рынке в Коломые. Пенсия у меня смешная — три тысячи двести гривен, поэтому ларёк не бросаю до сих пор, хотя ноги уже гудят к обеду. А эту историю я знаю не понаслышке — она разворачивалась прямо у меня на глазах, потому что моя дача стоит через дорогу от участка Тараса и Марины Гнатюков. Мы соседствуем уже лет пятнадцать, и я привыкла видеть их жизнь как на ладони — заборы низкие, а вечерами звук разносится по всей улице лучше любого радио.
Марина — женщина основательная. Такую сразу видно: юбка по колено даже в огороде, платок повязан аккуратно, а на грядках у неё порядок армейский. Она сама построила теплицу, сама провела воду от колонки, сама перекладывала черепицу на крыше, когда та потекла после урагана в две тысячи двадцать втором. Тарас работал на молокозаводе сменами и, честно скажу, дома появлялся будто гость — поест, полежит, включит телевизор с местными новостями и всё. Помогать не рвался. Но человек он был не злой, просто из тех, кого проще попросить, чем дождаться, чтобы сам предложил.
А потом на участок напротив нас, третий от края, въехала новая хозяйка — Инна. Разведённая, лет сорока пяти, приехала из Черновцов, купила дачу «для отдушины», как сама говорила. Волосы всегда уложены, будто она собралась не картошку копать, а на свидание. Сначала заходила по-соседски: то соли попросит, то интересуется, откуда у Марины такие огурцы. А потом стала заходить каждый вечер, минута в минуту, ровно в полвосьмого — как раз когда Марина заканчивала поливать и садилась с чашкой на веранде передохнуть.
Я это заметила первой, если честно. Живу одна, муж умер восемь лет назад, вечера у меня свободные, вот я и подмечаю, кто когда идёт по улице. Смотрю — Инна идёт к Гнатюкам с банкой вишнёвого варенья, а через полчаса от их калитки доносится смех Тараса, которого я за пятнадцать лет соседства слышала от силы раз пять. Меня это не касалось, я бы и слова не сказала, если бы не разговор у колонки в начале июля.
Стою я, набираю воду в бидон, подходит Марина с вёдрами. И тут не выдерживаю:
— Марина Степановна, а вы в курсе, что Тарас ваш забор Инне чинил, пока вы на рынок ездили за рассадой?
Она рассмеялась, отмахнулась:
— Знаю, тётя Оксана. Он у меня добрый, всем помогает.
Я посмотрела на неё и промолчала. А что тут скажешь. У самой скрипит крыльцо третий месяц, а забор у чужой женщины уже покрашен и досками новыми обшит.
Дальше я узнавала обрывками — то от продавщицы в дачном магазинчике, то сама видела. Тарас начал носить к Инне доски, петли для дверей, замки. Всё это, между прочим, покупалось на карту, куда падала и зарплата Марины — она подрабатывала в местной аптеке кассиром. Марина экономила на новых сапогах, откладывала на ремонт кухни, а муж тем временем оплачивал чужой забор.
Развязка случилась в конце августа, я сама там была — приехали к Гнатюкам гости на день рождения их дочери Оли, которая живёт во Львове и работает в какой-то юридической конторе. Собрался почти весь дачный кооператив, пришла и я с пирогом, пришла и тётя Клава — соседка через два участка, и, конечно, явилась Инна, в светлом платье, с распущенными волосами, будто на праздник, а не на чужой день рождения.
Сидим за столом, разливают чай, и тут Марина встаёт. Достаёт телефон — а я потом узнала, что код от аппарата муж не менял годами, вот она и подсмотрела переписку накануне. Открывает переписку прямо при всех:
— «Скучаю. Приходи». Это свежее. А вот майское: «Жду вечером, принеси вина». А вот фотография.
На экране — Тарас с Инной на лавочке возле её роз, пьют вино из хрустальных бокалов. Я эти бокалы узнала сразу — Марина их берегла для праздников, они мамины были, ей ещё бабка на свадьбу подарила.
Тарас сидел как вкопанный, только пальцы в скатерть впились. Инна вскочила, платье всколыхнулось, и вот тут я впервые увидела её не красавицей, а просто испуганной женщиной — обычной, немолодой уже, с размазавшейся у глаз тушью.
— Марина, вы всё не так поняли…
— Так поняла. Достаточно прочитала.
Дочь Оля вскочила тоже, вцепилась в край стола:
— Мама, зачем ты это при всех?! Ты его сама довела — только огород, только забор, только ремонт, он живой человек!
Марина ничего на это не ответила. Достала ключ — от Инниного дома, найденный, как она потом мне сама рассказала, в ящике кухонного стола — и положила перед мужем на скатерть.
— Дача моя, документы оформлены ещё до свадьбы, в девяносто восьмом. Забирай вещи и иди к Инне. Квартиру в городе и остальное будем делить через суд.
Тарас покраснел, но промолчал — как всегда, впрочем.
Он ушёл через два дня, я видела в окно, как перетаскивал сумки через дорогу. Теперь живёт с Инной напротив, дом виден с моей веранды как на ладони. Марину в кооперативе перестали звать чаевничать соседи, с Инной здороваются сухо, кивком, не больше. Дочь иногда наведывается к отцу на выходные, к матери — реже и ненадолго.
А в начале сентября я снова столкнулась с Мариной у колонки. Она уже не плакала, если вообще плакала — я не видела. Рассказала мне спокойно, что подала документы юристу в Ивано-Франковске на раздел квартиры в городе, а на дачу переоформила газовый счётчик и электричество только на своё имя, отвязала общую банковскую карту, завела отдельную. И ещё — продала те самые хрустальные бокалы соседке из Тлумача за небольшие деньги, потому что видеть их на своей полке больше не могла.
— Одиннадцать лет я вот эту дачу тащила, тётя Оксана, — сказала она мне, поправляя ведро на плече. — И грядки, и крышу, и веранду. А оказалось, что тащила одна.
Я кивнула, взяла свой бидон и пошла к себе. А вечером, как обычно, включила телевизор — по местному каналу шёл прогноз погоды на завтра, обещали грозу. И я подумала: надо успеть снять с верёвки бельё, пока не полило.
