Оксана Владимировна знала расписание своего сына наизусть, как знают расписание электрички, на которую опаздывать нельзя. Каждую субботу, ровно в одиннадцать, Тарас приезжал к ней в Ирпень — с рынка на Гостомельском шоссе, где по дороге брал ей клубнику или черешню, смотря по сезону. У неё в холодильнике всегда стояла банка с домашним хреном, который он обожал, и лежал завёрнутый в фольгу шмат сала — специально для него, потому что невестка сало не признавала совсем.
Три часа субботы принадлежали только им двоим. Он рассказывал про работу — мастерскую по ремонту телефонов на Университетской, где вечно кто-то из мастеров подводил с графиком. Она подкладывала ему борщ, вторую тарелку, третью, и делала вид, что не замечает, как он ослабляет ремень.
А потом суббота перестала быть субботой.
Сначала короткий звонок: не смогу, мам, аврал в мастерской. Потом — «в следующий раз обязательно». Потом эти субботы просто исчезли из разговора, будто их и не было, а вместо визита приходило вечернее сообщение: «Мам, как ты?» Без единого слова о том, почему опять не приехал.
Прошло семь суббот. Оксана Владимировна не считала дни специально — они считались сами, откладывались в голове, как невыплаченный долг.
И чем дольше длилось молчание, тем настойчивее она искала объяснение. Голову не отпускала одна мысль.
Марина. Жена сына.
Не то чтобы между ними случилось что-то плохое — просто не сложилось. Марина всегда здоровалась первой, спрашивала про давление, приносила гостинцы на праздники. Но за этой вежливостью Оксана Владимировна всегда чувствовала стену, и вот теперь эта стена, казалось, наконец объяснилась.
«Забирает его, — думала она вечерами, глядя в потолок спальни, где на стене всё ещё висел ковёр, купленный ещё при муже. — Сначала квартиру сняли на другом конце города. Потом эти её родители из Буче, к которым каждые выходные ездят. А теперь и субботы отняла».
Соседка снизу, Галина Аркадьевна, подливала масла в огонь при каждой встрече у почтовых ящиков.
— А ты чего хотела, Ксения, — она так и звала её на свой манер, — женился, и всё, теперь жена командует. Мой Толик тоже раз в два месяца заезжает, и то на полчаса. Такое время пошло: невестки своё гнездо вьют, а нас на потом откладывают.
Оксана Владимировна кивала и чувствовала, как внутри что-то садится ещё ниже. Квартира, где раньше по субботам пахло борщом и жареным луком, теперь пахла валокордином и старой мебелью. Она ловила себя на том, что разговаривает вслух с портретом мужа в коридоре — Степан умер шесть лет назад, и в трудные минуты она всё ещё искала его взгляд.
— Вот так, Стёпа, — говорила она портрету. — Растили, растили, а вырастили для чужих людей.
Всё перевернулось в обычную среду, в очереди к семейному врачу.
Оксана Владимировна пошла в амбулаторию продлить рецепт на таблетки от давления. По телевизору в холле крутили новости про очередную аварию на Окружной, звук был приглушён, никто не смотрел. Она села на пластиковый стул рядом с пожилой женщиной, которая тяжело дышала и прижимала к груди целлофановый пакет с лекарствами.
— Помочь вам чем-нибудь? — спросила Оксана Владимировна.
— Спасибо, милая, посидеть бы только, ноги совсем не держат, — отозвалась соседка. — Хорошо хоть привезли меня, а то бы сама не добралась.
Разговорились. Женщину звали Людмила Захаровна, ей было под восемьдесят пять, жила одна на Оболони — сын работал вахтовым методом где-то под Львовом, на стройке, дома появлялся раз в два месяца.
— Как же вы одна справляетесь? В аптеку, к врачу?
— Так люди добрые есть, — Людмила Захаровна улыбнулась, и в её лице что-то смягчилось. — Сынов приятель помогает. Каждую субботу приезжает, без пропусков. То продукты привезёт, то кран починит, то вот, как сегодня, в поликлинику отвезёт. Золотой парень. У самого мать, наверное, есть — гордиться должна таким сыном.
Оксана Владимировна улыбнулась вежливо, порадовалась за незнакомую женщину — и уже почти забыла бы этот разговор, если бы Людмила Захаровна не добавила:
— Тарасом его звать. Второй месяц уже ко мне ездит, с тех пор как мой Витя на вахту уехал. Прямо не знаю, чем и отблагодарить такого.
Оксана Владимировна замерла.
Тарас. Второй месяц. По субботам.
— А… — голос сорвался. — А он не крупный такой, высокий? На синей машине приезжает?
Людмила Захаровна удивлённо на неё посмотрела.
— Высокий, да. И машина синяя, «шкода», кажется. А вы откуда знаете?
Оксана Владимировна прижала ладонь ко рту.
— Так это же… это сын мой. Тарас.
Людмила Захаровна всплеснула руками так резко, что чуть не выронила пакет с таблетками.
— Матерь Божья! Так вы его мама! Ох, милая, какого же вы сына воспитали. Он ведь ни слова о себе не говорит. Приедет, всё сделает, чаю выпьет и уедет. Мой Витя с ним со школы дружит, они как братья росли. Витя перед вахтой его и попросил: пригляди, говорит, за мамкой, пока меня нет. Вот Тарас и приглядывает. Каждую субботу, как по расписанию.
Оксана Владимировна сидела и плакала прямо в очереди — при всех, при регистратуре, при телевизоре с приглушённым звуком. Медсестра выглянула спросить, не плохо ли ей. Плохо не было. Было стыдно так, что жгло изнутри.
Все эти недели она думала о сыне дурное. Обвиняла невестку в холодности. Слушала Галину Аркадьевну у почтовых ящиков. А Тарас в свой единственный выходной ехал через весь город к чужой старушке, чинил ей краны, возил по врачам, пил с ней чай, чтобы она не чувствовала одиночества. И молчал. Ни матери не сказал, ни, наверное, жене не хвастался.
Домой она вернулась сама не своя. Хотела позвонить сыну сразу, но не знала, с чего начать разговор. Как объяснить, что она о нём думала?
В субботу вечером в дверь позвонили.
На пороге стояла Марина с судком в руках, из-под крышки которого пахло свежей сдобой.
— Оксана Владимировна, здравствуйте. Я пирог с вишней испекла. Можно войти?
Сели на кухне. Марина поставила судок на стол, но к чаю не притронулась — крутила в пальцах угол полотенца, которым была обвязана посудина.
— Я знаю, вы обиделись. Что Тарас перестал приезжать по субботам. Он места себе не находит, но объяснить не может — не умеет он про такое говорить. А я вижу, что вы отдаляетесь, и молчать больше не могу.
Оксана Владимировна хотела перебить и сказать, что уже всё знает сама, но Марина подняла ладонь.
— Дайте я договорю, а то потом не решусь. У Тараса друг с первого класса, Витя. У Вити мать одна осталась, на Оболони, а ему на вахту нужно ехать — на квартиру копят, у них недавно дочка родилась. И он не находил себе места, как мать бросить одну. А Тарас ему сказал: езжай спокойно, я присмотрю. И присматривает. Каждую субботу к ней ездит. А нам не рассказывал, потому что… — она запнулась, — потому что это Витина история, чужая беда. Он не хотел ею хвастаться, будто напоказ добро делает. Он вообще так считает: расскажешь про хорошее — оно уже не совсем хорошее становится. Вот и молчали. А получилось, что вас обидели. Простите нас.
Оксана Владимировна смотрела на невестку — на эту «холодную», закрытую женщину, которая пришла с пирогом просить прощения за то, в чём не была виновата, — и видела теперь совсем другого человека.
Она накрыла руку Марины своей ладонью.
— Не оправдывайся. Ты ни при чём. И Тарас ни при чём. Это я себе невесть что напридумывала, старая дурочка.
И рассказала всё: про амбулаторию, про Людмилу Захаровну, про то, как правду о собственном сыне узнала от совершенно чужого человека в очереди. Марина слушала — то смеялась, то вытирала глаза краем полотенца.
— Знаешь что, — сказала Оксана Владимировна, когда обе успокоились. — Передай Тарасу: пусть, как Витя с вахты вернётся, привезёт его к нам на обед. И мать его, Людмилу Захаровну, тоже. Чего ей одной по субботам сидеть? Я напеку. У меня руки по тесту соскучились.
В следующую субботу Тарас приехал — с пакетом клубники с рынка на Гостомельском, как раньше. Он мялся на пороге, не зная, как себя вести, а мать просто обняла его крепко, как в детстве.
— Молчун ты мой, — сказала она ему в плечо. — Что ж ты слова не сказал.
Ничего не решилось за один вечер. Людмила Захаровна оставалась слабой, Витя оставался на вахте, жизнь оставалась такой же непростой, как у всех. Но через две недели за столом Оксаны Владимировны сидели уже пятеро, и на кухне снова пахло борщом и жареным луком — так, как пахло когда-то при Степане.
Спустя четыре месяца Витя вернулся с вахты насовсем — на заработанные деньги внесли первый взнос за однушку в Буче, шестьсот тысяч гривен, и Оксана Владимировна была на новоселье вместе с Людмилой Захаровной, которая теперь через субботу приезжала к ним на обед сама, без всякого сопровождения — освоилась ездить на маршрутке номер сорок один. А Оксана Владимировна каждую пятницу доставала из холодильника кусок мяса, чтобы к субботе он успел замариноваться — теперь уже на пятерых, а не на двоих.
