Оксана вышла из роддома на Мясоедовской, когда уже темнело. Март в Полтаве был сырой, с ветром, который забирался под куртку. Она постояла на ступеньках, глядя на пустую парковку. Набрала номер приёмной матери — та не взяла трубку. Набрала отца — он сбросил. Оксана переложила свёрток с сыном удобнее и пошла к пешеходному переходу.
Она не заметила, как из-за поворота выскочил старый серый «Опель Вектра». Водитель затормозил в метре от неё, стукнув по гудку. Оксана отшатнулась, прижала ребёнка. Из машины вышел высокий седой мужчина в расстёгнутой кожаной куртке.
— Ты что, совсем не смотришь, куда прешь?! — заорал он. — Я б тебя с дитём сбил! Мне на старости лет сидеть?!
Малыш проснулся и запищал. Мужчина осёкся, перевёл дыхание.
— Куда идёшь-то?
— Не знаю, — выдавила Оксана. — Честно, не знаю.
Он оглядел её: растрёпанные волосы, пуховик нараспашку, новорождённый без шапки. Махнул рукой.
— Садись в машину. Поехали ко мне, отогреешься. Потом решим.
— Вы кто? — спросила она.
— Богдан Матвеевич. Пенсионер. Живу один в трёшке на Гоголя. Садись, не стой. Вон ребёнок уже синий.
Оксана не стала спорить. Он помог ей сесть, закрыл дверь, и машина выехала на проспект Мира.
Квартира у Богдана была просторная, с высоченными потолками и лепниной. В прихожей пахло пылью и лекарствами. Он отдал Оксане бывшую комнату сына — там стоял старый диван и шкаф с книжками. Перепеленать было не во что, и Богдан ушёл в магазин, отказавшись брать у неё деньги из потёртого кошелька.
— Не трать, — буркнул он. — Мне всё равно девать некуда. Пенсия плюс я сторожу в школе. Вот, смотри, кроватку куплю за три с половиной тысячи, коляску — тысяч пять. Хватит.
Он вернулся через час с пакетами: памперсы, ползунки, шапочки, бутылочки, смесь. Позвонил соседке Лидии, та спустилась с третьего этажа, осмотрела малыша, составила список к участковому врачу.
— Пусть мама поспит, — сказала Лидия. — А вы, Богдан Матвеевич, малыша подержите. Только руки помойте.
Богдан вымыл руки, взял свёрток. Оксана села на кровать и сама не заметила, как отключилась. Проснулась от того, что ребёнка рядом не было. Вскочила, сердце колотилось. Из-за двери высунулся Богдан: малыш у него на руках.
— Чего всполошилась? Я его на кухню вынес, он не спал. Ты спала.
Оксана прижала ладони к груди.
— Думала, вы его забрали. Глупо.
— Не заберёт никто, — ответил Богдан. — Ты теперь здесь живёшь. Я вдовец, детей не осталось. Буду рад.
— А у вас были дети?
Богдан усадил малыша на сгиб локтя, уставился в окно на мокрые крыши.
— Был. Сын один. Остап. Работал я вахтовым методом, полгода в Польше, полгода здесь. Он учился в политехе, должна была свадьба. Невеста беременная ходила. За два дня до моего приезда он разбился на мотоцикле. Перед той поездкой, где разбился, он снял с себя кулон — я ему на шестнадцать лет заказывал, с прядью его волос внутри — и отдал невесте. Сказал: пусть у ребёнка будет что-то от отца, если со мной вдруг что. Я с корабля сразу на похороны попал. Жена потом слегла и через два года умерла. А невесту его я искал, да не нашёл — она съехала с прежнего адреса, следы затерялись. Ребёнка родила, видно, а поднять сама не смогла — раз в интернат отдала. Не знаю, что с ней сталось. Ты тоже не отчаивайся. Оставайся.
Оксана потянула цепочку на шее, вытащила наружу кулон.
— У меня от биологической матери остался. Она меня подбросила к воротам интерната, положила на одеяло.
Богдан насторожился.
— Покажи.
Оксана сняла цепочку, протянула. Богдан взял кулон — маленький медальон с камешком. Перевернул, надавил на камешек по центру. Ободок щёлкнул, медальон распался на две половинки. Внутри лежала тонкая прядь тёмных волос.
— Этот самый, — сказал он глухо. — Я его заказывал. Так это… ты моя внучка?
Оксана застыла, глядя на прядь и на дрожащие пальцы Богдана.
Богдан опустился на стул, прижал ладонь ко рту. Потом выдохнул.
— Похоже на то. Но одного медальона мне мало, я хочу знать наверняка. Съездим в лабораторию, сдадим тест — есть такая в Полтаве, недели через две результат придёт. Не потому что не верю. Просто когда наверняка — тогда и по документам всё оформим, и правнука на себя запишу как положено.
Оксана кивнула, не находя слов.
Тест сделали через три дня, на Шевченко, в частной клинике. Богдан заплатил за ускоренную обработку — результат пришёл через неделю. Родство подтвердилось. Он распечатал бумагу, сложил вчетверо и убрал в шкатулку, где хранил документы сына.
— Теперь точно, — сказал он. — А имя ты сыну не просто так дала, выходит. Остап. Как отца его.
— Я это имя во сне услышала, — тихо сказала Оксана. — Ещё в роддоме. Даже не знала, откуда оно взялось.
Оксана переехала к Богдану насовсем. Молоко пришло на третий день — грудь налилась, как камень, малыш сосал жадно и наконец заснул. Лидия учила Богдана купать младенца в ванночке, которую он купил за семьсот гривен на рынке «Мотель». В подъезде пахло жареной картошкой, на подоконнике у мусоропровода сидел рыжий кот и щурился.
Приёмные родители ждали Оксану до ночи. Валентина накрыла на стол, поставила тарелку с холодцом, села у окна. Пётр курил на балконе, стряхивая пепел в жестяную банку из-под горошка. Они были уверены: некуда ей идти, одумается, вернётся, и тогда они заставят её написать отказ от ребёнка.
Утром пошли в полицию писать заявление о розыске. Участковый капитан по фамилии Гуменюк выслушал, снял очки, поскрёб щетину.
— Вы говорите, дочь с новорождённым из роддома домой не пустили, а теперь заявляете розыск?
— Она сама не вернулась, — начала было Валентина.
— По закону вы обязаны обеспечить ей проживание, она у вас прописана. — Гуменюк сделал пометку в бланке. — Заявление приму, направим запрос в роддом и по адресам родственников. Распишитесь здесь.
Валентина с Петром вышли на улицу. У подъезда на лавочке сидела соседка снизу, тётя Вера. Она придерживала ногой коляску с чужим младенцем — сидела с внуком.
— Здрасьте! А что Оксана? Родила? Когда покажете?
Валентина натянула улыбку.
— Родила, сына. Сейчас в санатории, набирается сил.
И юркнула в подъезд, не дослушав вопрос.
Недели через три после этого тётя Вера снова остановила Валентину у почтовых ящиков.
— А я в поликлинике на Шевченко вашу Оксану видела, — сказала она, разбирая квитанции. — С каким-то дедом седым, с коляской. Он с ней как с родной себя вёл. Вы её точно ищете?
Валентина застыла с ключом в руке.
— Обозналась ты, тёть Вер.
Дома она рассказала Петру. Тот отложил гаечный ключ, которым чинил кран на кухне.
— Может, съездим в ту поликлинику, спросим?
— И что скажем? — огрызнулась Валентина. — Что мы её из дома выгнали, а теперь ищем?
Больше они туда не поехали. Пётр по-прежнему пропадал в гараже, чинил старенький «Дэу Ланос», купленный ещё до того, как взяли Оксану из интерната. Телевизор в комнате работал без звука. На кухне капал кран — тот, который он так и не починил до конца.
Через три месяца после ухода Оксаны они поехали в «Эпицентр» на Окружной — купить семена и рассаду: Валентина решила в этом году всерьёз заняться дачей в Яковцах, у неё там шесть соток и времянка. Пётр припарковался у торговых ворот. Валентина вышла первой и замерла: от входа к ним шла Оксана. Ребёнок сидел в слинге, у неё за спиной катил тележку Богдан — в тележке гора памперсов «Хаггис», банки со смесью, пакеты с детскими пюре.
— Оксана! — Валентина всплеснула руками. — Где ты пропадала?! Мы с ног сбились!
— Мама Валя, плохо вы искали, — ответила Оксана ровно. — Вы знали, в каком роддоме я рожала. Дедушка, это Валентина и Пётр — люди, которые взяли меня из интерната, а потом не пустили домой с моим сыном. А это мой родной дедушка — Богдан Матвеевич. Он дал нам крышу.
Пётр шагнул вперёд, хотел что-то сказать, но Богдан поднял руку.
— Стоять. Я вам руки не подам. У нас во дворе мужик выбросил щенков в коробке у баков. Я их разнёс соседям. А тут человеческого младенца хотели выбросить. Не по-людски это.
— Оксана, доченька, — выдавил Пётр. — Я виноват, пошёл у Валентины на поводу. Но позволь нам хотя бы видеться. Хочу снова быть просто папой.
Оксана перевела глаза на него, потом снова на Валентину.
— Вы помните, как папа Пётр отпрашивался с работы на моё шестнадцатилетие? А как мама Валя ночью дошивала мне выпускное платье? Я помню. И помню, как вы требовали сделать аборт. Как не встретили меня из роддома. Вы вычеркнули меня из своей жизни. Теперь я сама это сделаю.
Она повернулась к Богдану.
— Деда, открой багажник.
Богдан нажал кнопку на ключе. Оксана помогла ему перегрузить пакеты. Потом они сели в машину и уехали. Валентина стояла с открытым ртом, Пётр смотрел, как серый «Опель» выезжает с парковки.
Через месяц Оксана оформила все бумаги в ЦНАПе на Соборности: снялась с регистрационного учёта по адресу приёмных родителей, прописалась у Богдана на Гоголя, 17. Женщина в окошке сверила данные, поставила штамп в паспорте, распечатала справку. Оксана сложила документы в папку-файл и попросила Богдана заехать на Лермонтова, двенадцать — забрать оставшиеся вещи.
Пётр выходил из подъезда с мусорным пакетом, когда увидел её на лестничной площадке.
— Оксана?
Она молча протянула ему файл со справкой. Он раскрыл, прочитал: «Про зняття з реєстрації місця проживання» — и штамп с гербом внизу.
— Что это значит? — спросил он, хотя уже понял.
— Что по документам я вам больше никто, — ответила Оксана. — Как и вы мне.
В дверях показалась Валентина, вытирая руки полотенцем. Увидев дочь, она сделала шаг назад, будто от порога тянуло холодом.
Оксана забрала из шкафа коробку со своими старыми вещами, книгами и школьными тетрадями, и вышла на лестницу. Пётр держал в руках смятую справку и не двигался с места.
— Оксана! — крикнул он вслед. — Постой!
Она не остановилась. У подъезда её ждал Богдан — прогревал мотор. Оксана села на переднее сиденье, поставила коробку на колени.
— Поехали, — сказала она. — Домой. На Гоголя, семнадцать.
Машина тронулась. В зеркале заднего вида Оксана видела, как Пётр стоит на крыльце, всё ещё держа в руке смятый лист бумаги, а рядом с ним застыла Валентина.
