— Катя, где совесть? — раздалось за спиной. — Я кому сказала: не оставляй планшет в песочнице!
Я стояла у подъезда с ключом в руке. Обернулась, но за спиной никого не было. Только чёрная кошка. Она сидела на нижней ступеньке и вылизывала лапу с таким видом, будто кричали не ей.
С площадки через дорогу доносился тот же голос. Мать выговаривала девочке лет семи. Девочку, судя по всему, звали Катей. Как и меня.
— Это не игрушка, Катя. Нельзя такие вещи бросать где попало.
Я выдохнула. Мне хотелось закрыть дверь подъезда и подняться в свою полуподвальную студию, но фраза застряла.
Вообще-то я давно не читаю объявления. На столбах, на дверях магазинов, на заборах. Работа в турагентстве отнимает столько сил, что после смены хочется либо спать, либо тупо листать ленту. Я жила в Одессе пятый месяц, снимала полуподвал на Нежинской. Хозяин — бывший военный Виктор Петрович. В договоре три запрета: не шуметь, не курить, не заводить животных. Поэтому объявления о котах я обходила стороной. Даже не из-за Виктора Петровича. Просто не могла себе позволить.
Но в тот день трамвай № 10 до Старобазарного сквера сломался где-то на Молдаванке и не пришёл. Стояла я на остановке у Привоза. Пахло жареными семечками, йодом с моря и мандаринами — ими уже начали торговать с лотков. Рядом топтался мужик с вязанкой сушёной рыбы и рассказывал по телефону, что опять опоздает на шашлыки. Я отошла к столбу, чтобы не слушать.
На столбе висело объявление почти у земли. Белый листок, прибитый степлером. Я наклонилась: «Не можешь забрать домой? Тогда хотя бы накорми». Ниже — рисунок чёрной кошки с длинным хвостом. Глаза жёлтые, как янтарь. Такое рисуют, когда очень хочется запомнить.
Я перечитала несколько раз. Вроде всё просто: не можешь взять — покорми. Взять я действительно не могла. А покормить — почему бы нет? Зашла в «АТБ», взяла пачку влажного корма и бумажную тарелку.
Когда вышла, кошка уже сидела у магазина. Та самая, с рисунка. Длинный хвост, янтарные глаза. Я открыла пауч, выложила корм. Она не бросилась. Сначала обошла тарелку, обнюхала мои кроссовки, потом уж принялась есть. Я стояла и глупо улыбалась.
Потом пошла домой. Хорошая погода была, конец октября, можно и пешком по Базарной, чтобы к Привозу не возвращаться. Кошка пошла за мной. Я остановилась — она остановилась. Я ускорила шаг — она перешла на лёгкую рысь. У подъезда я развернулась и строго сказала:
— Всё, подруга. Дальше нельзя. У меня договор, там чётко: без животных.
Она села на тротуар и свесила хвост. Потом посмотрела мне за спину. И вот тут закричала та женщина с площадки.
— Катя, где совесть? — снова разнеслось над двором. — Это же планшет, а не совок!
Я так и замерла с ключом в руке. Выходит, дорогую технику оставлять во дворе нельзя. А живое существо — можно. Вот просто выкинуть кошку на улицу — это нормально. Она же не планшет за двадцать тысяч. Она просто дышит, мёрзнет, ест что попало.
Селена. Я назвала её так, ещё не решив ничего. Потому что нарисованная копия смотрела со столба, а живая смотрела с тротуара. Я села рядом на бордюр. Достала из сумки недопитую бутылку воды, отвинтила крышку, налила ей в ладонь. Она попила. Затем вытащила телефон, нашла в банковском приложении переводы. Нажала «Виктор Петрович». Сумма — две тысячи гривен. В назначении написала: «залог за кошку».
Через минуту телефон зазвонил.
— Вы с ума сошли? — спросил хозяин. — Я же сказал: никаких животных.
— Залог уже у вас, — ответила я. — Если она что-то испортит, вычтете.
— Я не про деньги. Я про запах.
— Она чистая.
— Вы в этом уверены?
— Почти.
Он помолчал. Было слышно, как у него на кухне работает телевизор. Потом сказал:
— Завтра приеду. Посмотрю на вашу Селену. И если она хоть раз нагадит на лестнице, вы её вынесете.
Я нажала отбой. Кошка ткнулась головой мне в колено. Я подхватила её под пузо. Она не вырывалась.
Дома сняла с шеи шарф, постелила его в картонную коробку из-под чайника. На подоконнике стояла моя кружка с остывшим чаем — так и не допила с утра. Я налила в розетку воды, открыла консерву с курицей из своих запасов. Селена обошла всё помещение, запрыгнула на подоконник и села так, чтобы видеть дверь и окно одновременно. Потом уснула.
Утром пришёл Виктор Петрович. Он долго стоял в прихожей, не снимая ботинок. Осмотрел кошку, постучал носком по коробке.
— Мелкая для неё.
— Куплю нормальную лежанку.
— И когтеточку купите. Дверь дерматином обтянута, не хочу.
Я открыла на телефоне сайт зоомагазина и показала ему корзину: лежанка, когтеточка, наполнитель. Он хмыкнул:
— Деньги дошли. Две тысячи. Если что — за ремонт буду знать, кто платит.
Когда за ним закрылась дверь, Селена спрыгнула с подоконника и пошла к миске. Я стояла у плиты, заваривала чай с чабрецом. В квартире пахло кошачьим кормом и старыми обоями, но мне было всё равно. За пять месяцев в Одессе мне первый раз не хотелось никуда бежать.
Через неделю я уже покупала ей корм на развес у ветеринарки возле Привоза. Врач осмотрела Селену, сказала, что ей года два, здорова, только чуть недокормлена. Я попросила поставить чип. Заплатила наличными. Селена на столе зашипела, потом затихла. Ветеринар записала мои данные в базу: телефон, адрес, имя.
— Теперь она числится за вами. Если потеряется — найдут.
Я забрала Селену и пошла домой через Привоз. Она сидела в переноске и орала так, что тётки у рыбных рядов оглядывались. Одна спросила:
— Это что за птица?
— Кошка, — ответила я. — Моя.
Через девять месяцев соседка с третьего этажа остановила меня на лестнице. В старом флигеле во дворе, когда сносили пристройку, нашли конверт с фотографиями. На них была Селена — котёнком, на руках у пожилой женщины. На обороте простым карандашом: «Если найдёте её — не выгоняйте. Меня забирают к сыну, а туда нельзя». Подписи не было. Один снимок соседка отдала мне. Селена обнюхала его и пошла спать.
