Я стоял на пороге нашего нового дома и вдыхал запах свежей краски, смешанный с ароматом кофе из турки — Оксана варила его на плите, как когда-то её бабушка в Коростышеве. Мы въехали три недели назад: небольшой дом в Ирпене, три комнаты, веранда, каштан во дворе. Я прибил почтовый ящик с надписью «Андрій та Оксана» и впервые за двенадцать лет совместной жизни почувствовал, что у нас есть своя крепость.
Оксана вышла на веранду с двумя чашками. Улыбнулась виновато, а я уже знал эту улыбку: за ней последует просьба, от которой у меня начнёт дёргаться веко.
— Андрей, только ты не злись, ладно? Я должна тебя предупредить: Люда с Тарасом в пятницу приедут.
— Отлично. Можно было сразу к завтраку не звать, а сразу в отдел ритуальных услуг.
— Они просто проведать хотят. Новый дом посмотреть.
— Оксан, ещё шторы не повесили, а уже нужно принимать цирк шапито. Почему именно сейчас? Почему не через месяц, когда у нас появятся стулья в количестве, достаточном для гостей?
Она опустила чашку на перила и стала теребить край рукава. Я знал этот жест лучше, чем её любимое слово: сейчас она будет объяснять, почему отказать сестре — это предать семью, маму, дедушку и всех, кто когда-либо держал в руках лопату на огороде в Житомирской области.
— Ты же знаешь, если я скажу «нет», мама перезвонит через сорок минут. И начнётся: «Людочка так переживает, ты разбиваешь ей сердце, ты хочешь, чтобы я слегла с давлением?»
— То есть чтобы мама не слегла, я должен слечь? Интересная арифметика.
— Андрей…
Я обнял её. От неё пахло ванилью и тревогой.
— Ладно. Пусть едут. Может, на новом месте они застесняются и начнут вести себя почти как люди.
— Ты серьёзно?
— Я оптимист. Иногда это помогает не убить никого.
Оксана прижалась к моему плечу. Я смотрел на каштан за окном, на пятно ещё не просохшей штукатурки у порога, и думал, что дом — это не только про квадратные метры, но и про право говорить «нет» в собственных дверях. Этому праву моя жена училась уже много лет. И, кажется, экзамен снова переносили.
В пятницу к воротам подкатил их старый «Ланос» с мятой задней дверцей — Тарас парковался так, словно брал на таран вражеский дот. Люда выпорхнула первой, одёргивая ярко-розовую кофту, которую надела, видимо, чтобы её было заметно с орбиты. Тарас вылез следом, кряхтя, с пакетом, в котором глухо звякнуло что-то стеклянное.
— Ну наконец-то! — Люда вплыла в прихожую, даже не глядя под ноги. — Мы думали, вы нас на пороге мариновать будете до вечера. Доброе утро, между прочим.
— Доброе утро, — сказал я ровно. — Обувь снимайте, пожалуйста.
— Ой, ну какие мы нежные, — хмыкнула она, но туфли скинула кое-как. Тарас поставил пакет прямо на светлый паркет, и я заметил, как с донышка капнула мутная лужица. Отлично.
Оксана появилась с кухни, вытирая руки полотенцем:
— Проходите в гостиную, сейчас будем обедать.
— Давно пора, — прогудел Тарас, усаживаясь в кресло и задирая ноги на журнальный столик. — Я, честно говоря, думал, у вас тут хоромы, а у вас скромненько. Ну ничего, для первого раза сойдёт.
Я открыл рот, но Оксана опередила:
— Тарас, будь добр, убери ноги. Столик новый.
— Та шо ему сделается? Дерево, оно и в Африке дерево. А будет царапина — покроешь лаком, ты же мужик рукастый.
Я не стал отвечать. Досчитал до двадцати, потом ещё до десяти. Потом взял салфетку и подложил под принесённый Тарасом пакет — прямо на паркет, чтобы лужа не расползалась. Никто этого не заметил. Или сделал вид, что не заметил.
Сели за стол в кухне-столовой. Оксана расставила тарелки с борщом. Настоящим украинским, с пампушками, чесноком, сметаной. Люда поковыряла ложкой, поджала губы:
— Борщ, конечно, хорош, но фасоли не хватает. И свёкла сладковатая. Не умеешь ты всё-таки готовить, сестрёнка, как мама.
— Мне нравится, — сказал я.
— А тебя никто не спрашивает.
Я спокойно отложил ложку:
— Вообще-то ты в моём доме. Поэтому спрашивать нужно в первую очередь меня.
— О, смотрите-ка, хозяин заговорил, — хохотнул Тарас. — Ладно тебе, не кипятись. Мы ж по-родственному. Лучше налей по второй.
— У нас так не принято, — тихо сказала Оксана. — Мы решили за столом не пить. Вообще.
— Чего? — Люда даже отодвинулась. — Это что за новости? Сестра родная приехала, а ты ей рюмку пожалела? Или тебе теперь религия не позволяет?
— Просто не хотим, и всё.
— Ну-ну. Разбогатели, значит. Дом купили, а гостя напоить не можете.
Я почувствовал, как Оксана под столом нащупала мою руку и сжала. У неё были холодные пальцы. Я сжал в ответ — мол, держусь.
Зашла речь о детях. Классика. Люда отодвинула тарелку, вытерла губы салфеткой и посмотрела на Оксану, как смотрят на безнадёжно больного, но в прицеле уже репортёрская камера.
— Слушай, Оксан, а чего вы всё никак? Тебе уже тридцать три. Я в твои годы уже Данилку в школу повела. А у вас тут тишина, как в музее.
— Может, это не твоё дело, Люд? — сказал я.
— А я не с тобой разговариваю! — отрезала она. — Я с сестрой. Имею право. Мы — кровь. А ты вообще кто такой? Женился и думаешь, что теперь можешь ей рот затыкать?
Я медленно встал. Оксана подняла на меня глаза, и я увидел в них не мольбу, а что-то другое. Усталость. Глубокую, как наш колодец во дворе.
— Знаешь что, Люда, — сказала она и тоже встала. — Хватит. Вы приехали в гости, а ведёте себя так, будто мы перед вами должны отчитываться за каждый вдох. Ты сейчас допиваешь компот и собираешься. Тарас тоже. Это не обсуждается.
Повисла пауза. Тарас усмехнулся, но в его усмешке появилась трещина. Люда сначала опешила, потом ахнула:
— Ты что, выгоняешь нас? Родную сестру? Да ты совсем с катушек слетела в своём этом Ирпене!
— Да, выгоняю.
И тут моя жена, та самая Оксана, которая одиннадцать лет боялась пропущенного звонка от матери, сделала нечто, от чего у меня до сих пор мурашки по рукам.
Она вышла в прихожую, спокойно открыла нераспакованную до конца сумку с их вещами — ту самую, что Тарас поставил в лужу, — вытащила всё прямо на коврик, аккуратно сложила в чёрный пакет, который я припас для строительного мусора, и поставила у входной двери. Потом взяла телефон, зашла в банковское приложение. Я стоял в дверях кухни и видел, как она нажимает на экран. Она отменила регулярный перевод. Тот самый, на три тысячи гривен, который уходил сестре одиннадцатого числа каждого месяца уже одиннадцать лет — «на помощь», «на Данилку», «на лекарства маме», хотя мама жила отдельно и лекарства покупала сама.
Оксана повернулась к Люде, которая всё ещё сидела за столом с открытым ртом, и сказала будничным голосом, каким обычно просила передать ей соль:
— Всё, Люда. Забирай пакет. И передай маме: больше ни копейки. Вот прямо сейчас твой «семейный банк» закрылся.
— Ты что… ты серьёзно? Ты хоть понимаешь, что мама скажет? Да ты же её убьёшь!
— Переживёт. Данилке я отдельно подарок отправлю на день рождения, как тётя. А тебе — нет.
Тарас попытался вклиниться: «Слышь, Андрюха, скажи своей…» Но я только покачал головой:
— Ты слышал хозяйку. Обувайтесь. Дверь прямо.
Они выходили, возмущаясь, гремя пакетами, а я придерживал дверь. Люда на пороге обернулась, хотела что-то сказать, но наткнулась на мой взгляд и осеклась. Может, впервые за много лет она не увидела там терпеливого зятя, который всё стерпит.
Когда «Ланос» с пробуксовкой выехал за ворота, я задвинул засов, прижался лбом к прохладному дереву и выдохнул. Оксана стояла посреди прихожей, прижимая телефон к груди, и плечи её дрожали.
— Одиннадцать лет, — сказала она еле слышно. — Я одиннадцать лет платила за то, чтобы мне разрешили жить. А теперь… я дом за эти деньги лучше дострою. Или ветеринару за нашего будущего кота заплачу.
Я подошёл, обнял её. В кухне ещё пахло борщом, на столе остывала недопитая чашка Люды. За окном соседский пёс гонял грачей по газону. Всё было тихо. Только из комнаты доносился стук — наш кот, ещё не купленный, но уже запланированный, пока только воображаемо точил когти о кресло.
— Кота назовём Банкир, — предложил я. — В честь сегодняшней операции.
Оксана шмыгнула носом и рассмеялась. Телефон в её руке пискнул — эсэмэс от мамы. Она взглянула на экран, потом положила трубку на полку и ушла наливать себе чай. Я не спрашивал, что там написано. Мне было достаточно увидеть, как она добавила в чай две ложки сахара — так делала всегда, когда была счастлива.
