Меня зовут Оксана. Мне тридцать четыре. Я вожу продукты. Вернее, вожу заказы из «Сильпо» через приложение, где ты не человек, а рейтинг на четыре и семь, время доставки и фото пакета у двери. Никто не знает, есть ли у тебя дети, болит ли голова, рада ли ты, что наконец закончился этот бесконечный вторник. Ты просто приводишь пакет — и исчезаешь.
Так было, пока в моём графике не появилась пани Тереза. Адрес: Ивано-Франковск, улица Галицкая, старый польский дом с облупленной лепниной и ржавой водосточкой. Заказ падал каждую среду ровно в девять утра. Всегда один и тот же: буханка хлеба, литр молока, банка тушёнки «Господарочка» и большой пакет собачьего корма.
На пороге меня встречал старый пёс Бим — чёрный с рыжими подпалинами, с одним висячим ухом и мутноватыми глазами. Он уже не бегал, а переваливался, но хвост его работал исправно. И ещё на пороге стояла она — Тереза Иосифовна. Маленькая, острая, с пальцами, скрюченными артрозом, и такой прямой спиной, будто всю жизнь простояла у школьной доски. Я потом узнала — она и была учительницей, тридцать семь лет преподавала украинский и литературу.
Денег у неё было в обрез. Она протягивала мне десять гривен — всегда купюрой, всегда сложенной пополам, — и добавляла: «Это вам на кофе, деточка». Чай оставлять было нельзя — обижалась. Я брала. Десять гривен — не деньги, но для неё это было важно: она не принимала милостыню, она держалась.
Однажды в конце октября лил такой дождь, что через три минуты на улице я промокла до нитки. Тереза Иосифовна вышла с зонтом, держась за косяк. «Заходите уже, Дмитриевна, — она называла меня по отчеству, хотя я представлялась просто Оксаной. — Бим не кусается, а вы мне весь пол намочите, если так и будете стоять».
На кухне пахло старым деревом и мазью для суставов. На подоконнике лежал раскрытый таблетник, возле него — листок в клетку, исписанный цифрами. Приход, расход, остаток. В графе «лекарства» стоял минус. Напротив слова «обед» — прочерк. Я сделала вид, что ничего не заметила. Но в голове всё сошлось: хлеб, молоко, тушёнка, корм — это не завтрак старушки. Хлеб ей на неделю, остальное — растянуть. А корм — Биму, потому что у него желудок не принимал дешёвую крупу, которую берут для дворняг.
Через неделю заказ изменился. В списке было только: корм для Бима. Ни хлеба, ни молока. Я стояла в супермаркете и смотрела в экран телефона. За окном — ветер с мокрым снегом, первый в том ноябре. Я представила, как она сидит в пустом доме, замотанная в два платка, и ругает себя, что опять включила обогреватель на час позже, чтобы сэкономить. И поняла: если предложу помощь прямо — она закроет дверь навсегда. Надо было иначе.
Я купила корм. А к нему — пачку гречки, рис, два литра молока, десяток яиц, яблоки, кусок сыра и куриные бёдрышки. Заплатила своей картой. На кассе ещё усмехнулась: мол, знали бы вы, кому это. Приехала, поставила пакеты на крыльцо. Тереза Иосифовна увидела тяжесть, заглянула, поджала губы.
— Я этого не заказывала. Вы что-то перепутали, Дмитриевна.
Я уткнулась в телефон.
— Там программа новая. У вас, оказывается, бонусный статус, вы же уже полгода заказываете. Это подарок от магазина. Вернуть я не могу — снимут с меня стоимость, а выкидывать жалко.
Она глянула на бёдрышки. На молоко. Потом на Бима, который уже сунул нос в пакет и радостно задышал.
— Бонусы, значит… — протянула она. — Бардак у вас в этой программе, Дмитриевна. Ладно уж, заносите.
Вот так и завертелась наша игра. Каждую среду я привозила заказ, а вместе с ним — «бонусы». То сметана, то овсянка, то килограмм мандаринов, то новые тёплые носки. Тереза Иосифовна уже не спорила, только каждый раз хмурилась и говорила: «Опять этот ваш электронный ум добрый…» Я согласно поддакивала. Она знала. Я знала, что она знает. И никто из нас не признавался.
Так прошло почти полгода. В середине апреля заказ не пришёл. Не было его ни в девять, ни в одиннадцать, ни в час дня. Я обновила приложение раз двадцать. Потом позвонила в службу поддержки, спросила, не заблокирован ли клиент с Галицкой. Мне ответили, что блокировки нет, просто заказов от неё не поступало.
Тогда я взяла с полки в магазине корм для Бима, кинула в пакет пачку творога — просто так, — и поехала на Галицкую без вызова.
На калитке висел лист бумаги, придавленный куском кирпича. «Продаётся». И номер телефона. Я стояла и смотрела на этот лист, пока Бим не залаял где-то за домом — не грозно, а жалобно.
Соседка, сушившая бельё на соседнем участке, сказала: «А вы, наверное, та самая курьерша, что ей продукты возила? Нету Терезы Иосифовны. Позавчера схоронили. У себя в комнате, ночью, сердце остановилось. Сын приехал из Житомира, всё организовал, Бима пока у себя оставил, а дом продают».
Я поехала обратно. По дороге зачем-то остановилась у заправки и купила чёрный кофе, хотя никогда его не пила. Просто нужно было чем-то занять руки.
Через четыре дня мне позвонил нотариус. Сказал, что пани Тереза оставила для меня закрытый конверт с чёткими указаниями: передать лично в руки курьеру, которая всегда стучала дважды и никогда не настаивала на чаевых. Я приехала в контору. Дрожащими пальцами разорвала плотную бумагу.
Внутри лежали деньги. Пятьдесят тысяч гривен. Крупными купюрами, аккуратно перетянутыми резинкой. И вложение — маленький листок, вырванный из ученической тетради в линию. Почерк неровный, но каждая буква — как в прописях.
«Деточка моя, Оксана Дмитриевна.
Я тридцать семь лет учила детей находить главное в тексте. Неужто вы думали, что я не отличу программный сбой от человеческого поступка? Все ваши чеки — вот они. Я их разгладила, подклеила и пересчитала. Сумма вышла порядочная. Вы ни разу не опоздали, ни разу ничего не перепутали и ни разу не посмотрели на меня с жалостью. За это — низкий вам поклон.
Я продала кое-какие мамины вещи незадолго до… В общем, теперь это ваше. Сделайте с машиной что-нибудь, она у вас на ладан дышит. И не спорьте, у меня ведь сейчас нет возможности на вас поругаться за возражения.
Тереза Иосифовна, учительница на пенсии.
P.S. Биму нужны будут таблетки для суставов, название внизу. Я заплатила за следующие два месяца в клинике „Белый клык“, но потом — сами понимаете».
В конверте действительно лежали чеки. Все до одного. Сложенные стопкой, по датам. Сверху приклеена бумажка с адресом житомирского сына и телефоном.
Расплакалась я только вечером, когда показывала сыну этот листок. Мой девятилетний Сашка долго не отрывал глаз от бумаги, потом спросил: «Мам, а ты у неё была вместо деда Мороза, да?» Я улыбнулась и ответила: «Нет, скорее — вместо сбоя в программе».
На следующий день я поехала в автосервис на улице Коновальца. Машина моя, старенький «Ланос», действительно дышала на ладан: стучала коробка, гремел глушитель, а тормоза срабатывали с задумчивой паузой. Мастер насчитал работы на девятнадцать тысяч четыреста гривен. Я выложила купюры из конверта. Остаток в тридцать тысяч положила на отдельную карту — для Бима.
В Житомир я приехала через два дня. Дверь открыл мужчина лет сорока, очень уставший, с красными глазами. «Вы Оксана, — сказал он без вопросительной интонации. — Мама о вас всё время писала. Бим у нас в квартире мучается, пёс старый, привык к дому, к воздуху, а тут панелька без лифта. Хотите забрать? Вы бы очень нам помогли».
Бим лежал в углу на старом одеяле, положив морду на лапы. Увидел меня — попытался встать, заскулил, поскользнулся на ламинате. Я опустилась на пол, и он ткнулся носом мне в колени, прямо как тогда, когда я впервые зашла к ним на чай.
— Забираю, — сказала я.
Сын выдохнул и вышел в соседнюю комнату. Вернулся с коробкой: там лежал старый фарфоровый сервиз на две персоны и маленькая иконка святого Франциска, покровителя животных. «Мама просила передать в хорошие руки. Сказала, у вас они есть».
Коробку я поставила на заднее сиденье. Бима посадила на пассажирское, подстелив плед. В ветклинике «Белый клык» ему сразу же сделали укол для суставов — тот самый, что оплатила Тереза Иосифовна, — и прописали курс на полгода. Я оплатила его сразу, попросила выписать чек и спрятала в конверт к остальным.
Вечером дома Бим, хромая, обошёл все комнаты, обнюхал Сашку и лёг у моих ног под кухонным столом. Я достала из коробки крохотную фарфоровую чашку и налила себе чай. На донышке была трещинка, почти незаметная, но если присмотреться — видно, что её когда-то склеили заново, аккуратно, шов к шву. Сашка забрался на соседний стул, взял вторую чашку из сервиза, подул на чай и сказал: «А давай эти теперь у нас будут главные, воскресные».
Я кивнула и пододвинула ему вазочку с мёдом.
