Конец ноября в Черновцах — это не просто осень. Это когда ветер с Прута пробирается под каждую куртку, а мусорные баки во дворах покрываются тонкой коркой льда ещё до полуночи. Я как раз возвращалась из ночной аптеки — давление шалило, врач прописал новые таблетки. У подъезда моей хрущёвки горела единственная лампочка, и в её мутном свете я увидела их.
Два комочка. Один рыжеватый, с белым кончиком хвоста, второй — абсолютно чёрный, только на груди седое пятнышко. Они сидели у теплотрассы, вжавшись друг в друга, и не скулили. Просто молча дрожали. Не знаю, кто их выбросил. Может, та молодая пара с восьмого этажа, что три месяца назад завела щенка «для ребёнка», а теперь ребёнку надоело. А может, кто-то привёз с другого района. Какая разница.
Я достала из пакета пачку печенья — купила к чаю, «Украинское», три гривни пачка. Покрошила на асфальт. Рыжий дёрнулся первым, но не стал есть, а подтолкнул носом чёрного. Тот припадал на переднюю лапу. Вот тогда у меня внутри что-то ёкнуло.
Так мы и познакомились. Рыжик и Черныш — назвала я их через неделю машинально, когда пришла с остатками гречневой каши. Пенсия у меня — три тысячи двести гривен, из которых полторы уходит на лекарства. Ещё у меня три кошки дома, все подобранные. Взять ещё и собак я не могла — физически. Квартира однокомнатная, тридцать два квадратных метра. Но миску на улице я поставила. Старую, с отбитой эмалью. Каждое утро в семь выносила им кашу.
Соседка с первого этажа, тётя Оля, ворчала: «Развели тут рассадник». Но один раз я видела, как она положила на лавочку старую дублёнку — не выбросила, а аккуратно расстелила. Когда я спустилась через час, оба щенка уже спали на ней.
Зима в том году пришла рано. Уже в декабре ударили морозы до минус пятнадцати. Дублёнку кто-то утащил через неделю — наверное, сдали в секонд-хенд за пятьдесят гривен. Я принесла коробку из-под бананов, выстелила газетами. Ещё через три дня и коробка пропала. Дворник сказал, что видел алкаша с пятого подъезда — сдал в макулатуру, купил чекушку.
Рыжик и Черныш не жаловались. Они просто зарывались глубже в снег и дышали друг на друга. Так прошёл декабрь, январь, половина февраля.
В середине февраля случилась беда. Я вышла утром — Черныш один. Сидит у подъезда, и весь дрожит, но не от холода. Увидел меня, побежал к дороге, вернулся, снова побежал. Я за ним. У перекрёстка возле «Сильпо», прямо на бордюре лежал Рыжик. Задняя лапа неестественно вывернута, и по асфальту — кровь. Его сбила машина. Водитель уехал. Не остановился. Может, испугался, может, решил, что дворняга не стоит тормозов.
Я сняла с себя платок, завернула Рыжика и понесла к ветеринару на Головну. Пешком, потому что на такси денег не было. Черныш бежал рядом, не отставал. В клинике сказали: трещина кости, нужна операция, три с половиной тысячи гривен. У меня в кошельке — четыреста двадцать гривен до пенсии. Ещё неделя.
Я позвонила племяннице в Киев. Заняла. Врач наложил фиксирующую повязку и предупредил: оставлять на улице нельзя. Нужен покой, тепло и контроль. Занести в дом второго я не могла. Черныш остался за дверью клиники. Он не скулил. Только лёг у порога и положил голову на лапы.
— Не плачь, — сказала я ему, хотя он не плакал. — Он поправится. Через месяц будет бегать.
Каждое утро я выносила ему еду. Он не ел, пока я не говорила, что с Рыжиком всё в порядке. Он слушал мой голос, потом аккуратно брал кусочек хлеба и отходил. Спал у двери подъезда. Я оставляла свет в прихожей, чтобы ему было не так страшно.
Через три недели Рыжик уже вставал. Через месяц — ходил, прихрамывая. Я понимала, что придётся вернуть его во двор. Кошкам нужен покой, места нет, бюджет трещит. И тут, в один из вторников, когда я вышла с миской, возле подъезда стояла женщина. Лет сорока, в хорошем пальто, с пакетом из зоомагазина. Она сидела на корточках перед Чернышом и что-то тихо ему говорила.
— Здравствуйте, — я поставила миску.
— Это ваша собака? — спросила она. — Я из района Каличанка, у нас частный дом. Мы как раз ищем собаку. Этот очень хороший.
— Нет, не моя. Но он не пойдёт с вами просто так. У него друг здесь. В квартире, на лечении. Они всё время вместе были.
Женщина выслушала. Потом попросила показать Рыжика. Мы поднялись. Рыжик спал на коврике у батареи, рядом сидел мой кот Васька. Женщина постояла в дверях, потом сняла перчатку и очень осторожно коснулась Рыжика. Он поднял голову, лизнул ей руку.
— Я возьму обоих, — сказала она. — У меня муж — ветеринар, он посмотрит лапу. И дом большой, места хватит.
Она достала телефон, позвонила. Через пятнадцать минут подъехал микроавтобус с надписью «Ветпомощь». Мужчина в синей униформе поднялся, осмотрел Рыжика, кивнул. Мы спустились вниз. Черныш всё ещё сидел у подъезда.
Когда он увидел Рыжика на руках у мужчины, он не залаял. Он подошёл, обнюхал повязку и впервые за месяц завилял хвостом — так быстро, что казалось, он сейчас взлетит.
Я стояла у подъезда и смотрела, как микроавтобус сворачивает на перекрёстке. В кармане пальто лежал мятый рецепт — сто двадцать гривен, пора заказывать новое лекарство. На лавочке осталась пустая миска.
Через год мне пришло фото на вайбер. Племянница помогла открыть. Два взрослых пса лежали на зелёной траве возле качелей. У рыжего задняя лапа была чуть тоньше другой, но он стоял на ней уверенно. А чёрный спал, положив голову ему на спину. Женщина подписала: «Спасибо вам. Они теперь наши».
Я не ответила. Просто не знала, что писать. Взяла старенькую «Ниву» — не ездит уже три года, ключи заели, — открыла багажник и достала оттуда лежак, который когда-то купила про запас. Новый, с высоким ворсом. Положила у подъезда. На случай, если ещё кому-то будет холодно этой зимой.
