За окном моросил первый июньский дождь, пахло мокрой сиренью и дымом от соседской печи — тётя Маруся, как всегда по четвергам, разжигала летнюю плиту. Я стояла у окна и слушала чужой разговор. Телефон Алины, забытый на холодильнике, ожил — она, видно, отвечала на второй линии, а связь переключилась на громкую.
— …не давай ты ей денег на еду, — голос Алины доносился отчётливо, будто она сидела рядом. — У неё там всё своё: грядки, клубника, куры. Тётка из простых, всю жизнь в селе. Дашь раз — потом не отвяжешься. Три года так живём, и нормально. А этим летом мы вообще красавчики: в Одессу сгоняли, сейчас горящую путёвку в Анталию взяли, всё включено. Рома думает, я ей тысяч пять в месяц кидаю. Пусть думает.
Трубка замолчала. Я опустилась на табурет. Кофе в кружке давно остыл, но я его допила — горький, с привкусом услышанного.
Мне шестьдесят четыре, своих детей не случилось. Зато есть племянник Рома — сын моей покойной сестры Леси. Она ушла от рака, когда парню и двадцати не было, и я вырастила его сама. Хата у нас на два входа, когда-то половину занимала сестра с мужем, теперь осталась я и он, уже взрослый, женатый, с тремя детьми. Каждое лето, три года подряд, они привозили мне малышей. Назар, Софийка, Матвейко. И каждое лето я безропотно соглашалась.
В тот день, отставив кружку, я достала старую тетрадь в клетку и принялась считать. Как когда-то считала себестоимость зерна в колхозе.
Дневной лагерь на две смены для младших — по 12 тысяч гривен за ребёнка, это 48. Няня на оставшееся время — около 30. Репетитор для Назара, математика и украинский, дважды в неделю всё лето — 15. Питание на троих в городе — примерно 20 в месяц, за три месяца все 60. Кружки, бассейн, походы — 25. Одежда, обувь, лекарства, аптечка, мелочи — ещё 40. Дорога, такси, мороженое — пусть 10. Итого одно лето тянуло тысяч на двести тридцать. А за три — почти семьсот тысяч гривен. И это без моих закаток: варенья с трёх деревьев, солений, яиц и зелени.
Я закрыла тетрадь. Мой пёс Рекс, беспородный приблуда с соседнего двора, заскрёбся в дверь, и я впустила его, машинально налив в миску воды. Пёс вздохнул и улёгся у печки.
В пять утра я набрала сообщение Роману: «Рома. Этим летом детей брать не смогу. Еду в санаторий в Моршин, путёвка оплачена, заезд пятого июля. Если хочешь, Назар может остаться — парень взрослый, поможет с огородом, удочки вместе закинем. Остальные двое — только на выходные и только с тобой. Я устала. Прости».
Он прочитал в семь утра. Ответа не было. А в субботу я услышала, как на гравии захрустел их старенький «Ланос». Вышла на крыльцо. Софийка уже бежала ко мне с плюшевым зайцем. Я присела, обняла её, но смотрела поверх детской макушки на Рому.
— Тёть Оксан, ну что ты, мы ж приехали, — он потянулся за сумками.
— Стой.
— Да ладно вам, пошутили и хватит. Алина сейчас выйдет, она на работу звонит.
Из машины выпорхнула Алина, на каблуках, с новой причёской. Увидела моё лицо, нахмурилась:
— Что случилось?
— Алина, Рома, дети остаются с вами. Я сегодня вечером уезжаю. Назар, — позвала я старшего, — иди сюда, если хочешь — оставайся.
Назар, двенадцатилетний пацан в кепке, без слов подошёл и встал рядом. Рома опешил:
— Тётя, вы чего? Мы привыкли… Алина в июле в командировку, к нам гости приедут…
— Рома, я в понедельник написала. Вы думали, я пошутила? — Я вытащила телефон и включила диктофонную запись. — Вот, слушайте.
Голос Алины поплыл над двором: «…не давай ей денег… тётка из простых… в Анталию… всё включено». Над забором повисла пауза — даже Рекс перестал чесаться. Рома тяжело повернулся к жене:
— Ты… в Анталию? А мне говорила, путёвок нет.
— Рома, я… это не то, что ты подумал… я хотела сюрприз…
— Ты три года врала, что даёшь деньги на детей?! — голос у него сел до шёпота. — А она их кормила с пенсии?
— Не ссорьтесь, — перебила я спокойно. — Дело не в деньгах. Я посчитала: за три лета вы сэкономили больше полумиллиона. Но я не нанималась. И сейчас еду в Моршин. На три недели. Пусть даже одна — но поеду.
Алина вспыхнула, схватила сумку:
— Вы им не бабушка теперь. Вы их предали! — выкрикнула и села в машину.
Рома, не проронив ни звука, загрузил чемоданы обратно. Софийка расплакалась. Матвейко тянул ко мне ручонки, но я поцеловала обоих в макушку:
— Простите, детки. Приедете в августе — на две недели, вместе с папой. А сейчас домой.
— Пап, — сказал Назар вдруг, — поехали. Бабушке правда тяжело. Она вчера давление мерила три раза.
Я вздрогнула — не знала, что он заметил.
Машина уехала за поворот, и стало тихо.
Моршин встретил меня запахом сероводорода и сосен. Двадцать один день: радоновые ванны, лечебная физкультура, прогулки к бювету. Я познакомилась с Галиной Ивановной из Ивано-Франковска — учительницей на пенсии, такой же одинокой, как я. Вечерами мы сидели на скамейке у корпуса, читали вслух газеты, пили минеральную воду. Впервые за долгое время просыпалась не от детского плача, а от пения дроздов.
Вернулась в конце июля загорелая, с отпущенным плечом. Назар встретил меня на вокзале в Миргороде — Рома подвёз. Обнял так, что у меня хрустнули косточки.
А в августе я стояла в очереди в «АТБ» за хлебом и маслом. Передо мной — соседка через дорогу, тётя Лида, острая на язык. Обернулась:
— О, Оксана, слыхала, ты от детей отказалась? Алина на лавочке всем рассказала. Мол, родная тётка бросила малых, а сама по санаториям разъезжает.
Очередь притихла. Кассирша замерла со сканером в руке. Я переложила сетку из руки в руку:
— Лида, а вы знаете, сколько няня на троих в Миргороде стоит? А репетитор? А продукты? Я три года ни копейки не брала. А они за это время дважды на море слетали и третий раз собирались. Я вырастила Рому после смерти сестры, он мне как сын. Но одно дело — помочь, другое — терпеть, когда тебя держат за безотказную домработницу.
— Ой, да сейчас все такие, лишь бы себе…
— Я купила путёвку в Моршин на следующий июль, — спокойно перебила я и вынула из кошелька квитанцию о предоплате. — Мы с Галиной уже бронируем номер на двоих. Имею право. Даже если я тётя.
Тётя Лида задохнулась, схватила свой пакет с гречкой и пулей вылетела из магазина. Кто-то в очереди хмыкнул, кто-то отвёл глаза. Я расплатилась, вышла на улицу. Пахло разогретым асфальтом и липовым цветом. Зазвонил телефон — Галина. Мы обсуждали, не взять ли номер с видом на озеро.
Через неделю приехала Алина с детьми — на две недели, как я и просила. Без скандала. Привезла домашний сыр и коробку цукерок. Вечером на веранде разлила чай, села напротив. Долго молчала, потом сказала:
— Оксана Ивановна, я не извиняюсь. Но я поняла. Можно, дети ещё на зимние каникулы приедут?
— Можно. Только с Ромой, — ответила я и придвинула к ней печенье.
Она кивнула.
В конце августа, когда младшие уехали, я зашла в сарай и нашла коробку с луковицами жёлтых тюльпанов — тех, что купила ещё в марте на рынке и всё не могла собраться посадить. Луковицы припали пылью, но не высохли. Я взяла лопату и вышла под старую яблоню, где больше всего солнца. Земля была мягкая, податливая. Рекс лениво наблюдал из-за колодца. За полчаса я высадила все десять — ровно, по линеечке, как мечтала. Полила из ведра, разогнула спину. На душе было тихо и ясно — как в то первое утро в Моршине, когда я стояла у бювета и слушала, как вода перекатывает камушки.
Луковицы укрылись землёй. В следующем мае здесь будет моя клумба. А в следующем июле — второй заезд в санаторий. Я обтрусила руки и пошла в дом — выключить газ и набрать Галину. Пёс затрусил следом, оставляя на плитке мокрые следы. Хорошо, что есть кому позвонить.
