В ту пятницу очередь в кулинарию «Борщик» на Городецкой была метров пятнадцать, а ветер срывал с каштанов последние листья. Внутрь пускали по трое, так что народ кутался в куртки и старался не замечать, как долго стоит. Я заскочил туда после планёрки за нормальным обедом — в офисе доставка из «Сільпо» уже поперёк горла стояла. Передо мной возвышался мужик в кожаной косухе с прострочкой «молнией», в широченных джинсах и высоких армейских ботинках. Лысая голова, борода с проседью, а на шее — хитрый кельтский узел, выбитый синим по загару. На запястье болтался брелок в виде черепа. Его чоппер переливался воронёным металлом и хромом прямо у входа, занимая полпарковки, — заднее колесо шириной с канализационный люк, бензобак с языками пламени под лаком, львовские номера с мелкими буквами «HD». Я не мотоциклист, но даже мне было ясно: это как «Лексус» среди самокатов. Новая модель, кастом, под три с половиной миллиона гривен — примерно на полторы мои квартиры.
Две тётки за мной шушукались, и та, что в бордовом берете, громко прошептала подруге:
— Орел какой! На таких, видать, наши бабушки в Моршин на воды приезжали…
Её подруга, таращась на спину байкера, только выдохнула облако пара.
Вдоль стены плелась замурзанная трёхцветная кошка с почти лысым от старости хвостом. Она просительно орала на всех выходящих, но стоило протянуть ладонь с куском колбасы — шарахалась, прижималась к бордюру. Кто-то кидал куриную ножку, кто-то доставал из пакета сырники — кошка камешком улетала в кусты. Очередь коллективно вздыхала: и пристроить бы животину, и руки опускались.
Байкер как раз вышел с двумя плоскими коробками в бумажном пакете. Я думал, он сразу к мотоциклу — так нет. Отошёл на шаг от двери, присел на корточки, а потом просто уселся на холодный асфальт, скрестив ноги. Косуха хрустнула, джинсы мгновенно посерели от пыли и прелой листвы. Очередь замерла. Тётка в берете сменила тон с восхищённого на такой, будто обнаружила гусеницу в салате.
— Ну ничего себе, — бросила она подруге сдавленным голосом. — Снаружи вся дороговизна, а внутри — колхоз. Сидит посреди улицы, как… — и не закончила.
Мужик тем временем снял крышку с одной коробки и принялся есть прямо руками: там оказались драники со сметаной и шкварками, запах пошёл густой, с чесночком. Вторую коробку он открыл, поставил в полуметре от себя, у самой стены. Внутри было что-то мясное, с подливой. А сам, жуя, начал негромко, как бы себе под нос, рассуждать:
— Нет, ну знаешь, красавица… пока тебе под нос не сунешь, не соизволишь. Им ведь подавай с подливой и без свидетелей. И что мне, скажи, с вашим братом делать?
Я сперва не понял, к кому он. Подумал — блажит. Но кошка, маленькая трусиха, уже кралась вдоль стены, перебирая лапками. Маски на лицах не давали разглядеть улыбок, но по глазам было видно: кто-то занервничал, девушка из очереди схватилась за локоть парня — мол, сейчас начнётся цирк.
Тётка в берете сделала шаг назад и громко, так, чтобы слышал весь двор:
— Хоть бы постеснялся при людях. Дома надо обедать, а не собачить коробки на виду у всех. Вон, кошек ещё приваживает — завтра их тут пол-Львова соберётся.
Байкер поднял голову и посмотрел прямо на неё — не зло, а как-то устало, и вдруг издал звук. Не рык, а так, короткое «р-р-ря!» басом, похожее на то, как большой пёс предупреждает, когда его миску трогают. Тётка попятилась, подруга тоже. Очередь непроизвольно качнулась назад, образовав пустое пространство между собой и сидящим. Но кошке этот рокот был до лампочки. Она подбиралась всё ближе, прислушиваясь не к басу, а к запаху подливы.
Байкер спокойно доел драник, вытер руку о бумажную салфетку и подтолкнул коробку с мясом ещё чуть вперёд.
— Тушёная телятина, между прочим, с морковкой. Это тебе полезнее, чем борщовые шкурки. Давай, не выделывайся.
Кошка протянула лапу — чкок — добыла кусочек и, как ошпаренная, метнулась за уличный вазон. Прошло минуты три, прежде чем она вернулась, схватила второй, уже смелее, а на третий заход села в полуметре и, перестав дрожать, принялась уплетать на месте, только уши подрагивали.
Байкер тем временем доел, сложил свою порожнюю коробку в пакет, поднялся, хрустнул суставами и направился к мотоциклу.
— Эй, мужчина! — окликнула его тётка в берете, всё ещё заведённая. — Вы коробку-то забыли. Не свинячьте.
Он обернулся через плечо, поправил лямку шлема:
— А я не забыл. Это ей. Пятьдесят семь гривен, между прочим, — и кивнул в сторону кошки, которая уже вылизывала дно коробки.
Дед в старой дублёнке, стоявший у самого порога, негромко крякнул и сказал в пространство:
— Дай Боже здоров’я, синку.
Тётка покраснела так, что даже маска не скрыла — уши заалели. Она отвернулась и принялась очень внимательно изучать меню, которое и так висело перед ней на стекле.
Байкер уселся на чоппер, тот зафырчал басовито, мягко, как большой зверь, и медленно выкатил с парковки. Я глянул ему вслед: на заднем крыле, под блестящим стоп-сигналом в стиле ретро, была крохотная наклейка — три кошачьих следа, чёрных по красному фону. А кошка, покончив с телятиной, запрыгнула на тот самый вазон и уселась в позе «я всегда тут живу», обведя пушистым хвостом лапки.
