Звонок раздался в начале седьмого утра. В воскресенье. Я как раз вымешивала дрожжевое тесто в большой эмалированной миске — готовилась печь бублички, потому что через два дня было девять дней по моей тёте Марии.
Подошла к двери, глянула в глазок — и обомлела.
На площадке стоял Вадим. Бывший муж. С которым у нас оборвалась связь двенадцать лет и три месяца назад. Точнее — он её оборвал, когда из спальни их общей квартиры исчез сначала его ноутбук, потом коллекция винила, а наутро — и он сам.
С чемоданом. С тем самым поцарапанным коричневым чемоданом, в который он, сбегая зимой двенадцать лет назад, сгрёб свои свитера, электробритву и снимок нашей дочери Ярины — сделанный в первом классе. Снимок он, кстати, выронил на лестнице. Соседка нашла и принесла мне.
Я щёлкнула замком и приоткрыла дверь.
— Оксана, — выдохнул он, и на лице расплылась та самая улыбка, которой я когда-то верила безоговорочно. — Оксана, я подумал… Я ведь дурак тогда был.
— Вадим, — кивнула я ровно. — Какими судьбами.
— Можно войти?
Я шагнула вглубь прихожей, пропуская его. И поймала себя на удивительном чувстве: внутри не вспыхнуло вообще ничего. Ни злости, ни обиды, ни надежды. Как будто включился холодный расчёт — чёткий, как арифмометр.
Потому что бывшие мужья не звонят в воскресенье на рассвете с чемоданом просто так. Бывшие мужья приезжают с чемоданом по единственной причине: им отчаянно что-то нужно.
А мне пять дней назад отошла в наследство двухкомнатная квартира тёти Марии. В историческом центре Львова, на улице Леси Украинки. С высокими потолками, с видом на Ратушу и с наборным паркетом, уложенным ещё до войны — когда по этим комнатам ходил прадед тёти, известный адвокат.
И Вадим об этом уже знал. Сарафанное радио у нас работало безотказно: его старшая сестра торговала на базаре рядом с моей кумой, а кума продавала зелень и знала всё обо всех.
— Чем это пахнет? — оживился он, ставя чемодан у порога. — Неужели борщ?
— Борщ. Со вчерашнего.
— Слушай, я так скучал по твоему борщу… — он уселся на табуретку в кухне, расстегнул куртку. — Эта, ну, с которой я жил… она вообще готовить не умела. Одни пельмени из пачки.
«Эта» — её звали Алина. Двадцать четыре года ей было, когда он ушёл. Сейчас, выходит, тридцать шесть. И судя по тому, что он здесь, «та» стадия жизни завершилась.
Я налила полную тарелку. Поставила сметану в глиняной мисочке, нарезала ржаного хлеба. Он ел быстро, почти жадно. Капли летели на скатерть. Я стояла у плиты и смотрела.
— Оксана, — начал он, уткнувшись в тарелку, — я же всё понимаю. Виноват. Но двенадцать лет… это целая жизнь. Может, попробуем по-новому? Я устал. Я совсем один.
— А Алина?
— Ушла. К какому-то своему фитнес-тренеру. — Он криво ухмыльнулся, и мне захотелось поаплодировать игре. Прямо сцена из провинциального театра, трагикомедия. — Вот видишь, жизнь и меня наказала.
— Случается, — согласилась я.
— А ты как? Одна?
— Одна.
— Яринка где?
Вот тут я едва не разбила тарелку.
Двенадцать лет. Двенадцать лет этот человек ни разу не поинтересовался собственной дочерью. Ни когда Ярина в четвёртом классе попала в больницу с переломом руки, ни когда выиграла городскую олимпиаду по украинскому языку, ни когда поступала в университет. Алименты? Смешно. Переводил семьсот гривен раз в полгода, когда напоминали из исполнительной службы.
— Ярина в порядке, — сказала я, отворачиваясь к мойке. — Учится.
— Где?
— В Киеве. На архитектора.
— О, способная девочка. В меня.
Я смотрела в окно. По карнизу ходил соседский рыжий кот, оставляя следы на первом снегу.
Потому что Ярина была вовсе не в Киеве. Ярина сидела в дальней комнате. Приехала позавчера. На поминки. И слышала каждое слово.
— Вадим, — поинтересовалась я, — а чемодан зачем?
Он поперхнулся, вытер губы салфеткой.
— Я подумал… может, не выгонишь. Мне бы перекантоваться на пару недель. Я квартиру снимал на Сыхове, а хозяин решил продавать. Просто передышка, Оксана. Я же не паразит какой.
— Угу. Конечно. Не паразит.
— А это правда, что тебе тёти Марии квартира отошла? В центре?
И вот он — момент истины. Ради этого борщ, ради этого «я дурак», ради этого «соскучился». Я даже мысленно зафиксировала время: спросил через двадцать минут. Не через два часа. Неплохо, прогресс по сравнению с прошлой версией Вадима.
— Правда, — кивнула я. — В центре.
Он расцвёл. Буквально: щёки порозовели, на лбу выступила испарина, дыхание участилось.
— Так это же судьба! Мы могли бы вместе… я бы ремонт сделал, у меня руки помнят. Я тут прикидывал — можно гостиную объединить с лоджией, натяжные потолки сейчас недорого…
— Вадим, — мягко перебила я, — ты помнишь, с какими словами ты уходил?
Он осёкся, как споткнулся о порог.
— Ну зачем сейчас…
— А я помню. Ты сказал: «Оксана, ты стала скучной домохозяйкой. Мне душно рядом с тобой». Я эти слова двенадцать лет повторяла про себя, чтобы перестать надеяться. Вызубрила.
— Я пересмотрел всё. Правда. Я изменился.
— Заметно. Особенно по тому, как ты с порога спросил про квартиру.
Он покраснел пятнами. Не театрально — по-настоящему.
— Я не из-за квартиры…
— Из-за неё, Вадим. Мы взрослые. Ты сам сказал.
И тут скрипнула дверь из комнаты.
Ярина вышла босиком, в старой пижаме с принтом из мультфильма — та самая пижама, которую мы покупали вместе на рынке пять лет назад. Волосы растрёпаны, глаза ещё заспанные. Она прошагала на кухню мимо отца, даже не покосившись, налила себе ряженки из пакета и уселась напротив меня.
И только потом подняла взгляд.
Вадим замер с ложкой в воздухе.
— Ярина? — выдохнул он.
— Доброе утро, — спокойно произнесла дочь. — А вы, собственно, кто?
Я закусила губу.
— Ярина, я… я твой папа.
— А, папа, — она помешала ряженку ложечкой. — Забавно. А я думала, курьер из доставки. Вы в курсе, что по воскресеньям люди спят до девяти?
— Яриночка, я приехал… пообщаться. С мамой. И с тобой.
— Квартиру тёти Марии посмотреть? — поинтересовалась Ярина, отхлёбывая ряженку. — Так она моя.
Повисла такая плотная тишина, что с улицы стало слышно, как дребезжит трамвай №2.
— В каком смысле? — сипло переспросил Вадим.
— В прямом. Тётя Мария — она мне крёстной была, если вы вдруг забыли. Завещание оформила полгода назад. Квартира — на меня. Мама выступает представителем по документам, но это техническая формальность.
— Оксана, — он повернулся ко мне, — это что, правда?
— Правда.
— И ты молчала? Ты слушала, как я тут распинаюсь про ремонт, про натяжные потолки…
— А ты разве спрашивал? — я пожала плечами. — Ты вошёл, сам сел, сам всё нафантазировал. Я тебя не обнадёживала. Я просто борщ налила.
Ярина прыснула, чуть не захлебнувшись ряженкой.
Вадим встал. Движения стали дёргаными, чужими. Лицо посерело — будто его накрыло изморозью.
— Спасибо за завтрак, — процедил он.
— На здоровье.
Он прошагал в прихожую. Подхватил чемодан. Тот самый. Поцарапанный коричневый, с которым когда-то исчез под звёзды искать новую жизнь.
— Вадим, — окликнула я у двери. — Один вопрос.
— Что?
— Если бы тёти Марии квартира была не в центре, а где-нибудь в Броварах — ты бы тоже соскучился?
Ответа не последовало. Хлопнула входная дверь — так, что на книжной полке покачнулся глиняный горшок.
Ярина посмотрела на меня. Я — на Ярину.
И мы расхохотались. Обе. До слёз, до спазма в животе, до того, что пришлось сползти по стеночке на пол, потому что ноги не держали.
— Ма, — выдавила Ярина сквозь смех, — «я просто борщ налила» — это шедевр.
— А «вы, собственно, кто»? Это вообще оружейный залп.
— Я в тебя, — гордо заявила дочь.
Мы сидели на полу, привалившись друг к другу. За окном трамвай лязгнул на повороте, и с ветки сорвалась стайка воробьёв.
Тётя Мария, царствие ей небесное, была женщиной хваткой. Завотделением в областной больнице, она полжизни резала по живому — и никогда не ошибалась с диагнозом. Вадима она не переваривала с первого взгляда. Ещё на нашей свадьбе шепнула мне, поправляя фату: «Оксана, у него глазки масляные, как у кота на сметану. Не доверяй». А спустя пять дней после её похорон Вадим лично подтвердил диагноз. С чемоданом.
Бублички в то воскресенье удались — с маком, с хрустящей корочкой. Ярина съела четыре штуки, запивая вишнёвым компотом, и сказала:
— Мам, ты квартиру тёти Марии будешь сдавать, да? Мне пока без надобности.
— Буду, дочка. Деньги — на твою учёбу.
— Тогда заявки сама фильтруй. Мужчин под пятьдесят с мятыми чемоданами и масляными глазками — отсеивай сразу.
Я смахнула муку со щеки и пододвинула к ней блюдо с пятым бубликом.
